И тут происходит нечто ещё более страшное. Наш танк раскололся. Кто-то разрезал его на две части по горизонтали. Танк распадается. Верхняя часть уползает вправо. Нижняя — влево. Я нахожусь посередине. Нужно выбрать какую-то часть, иначе меня разорвёт пополам. Отчаянно оглядываюсь на Фадеева. Он спокойно приник к окуляру. Крутая спина Шедько воплощает собой спокойствие. Я поджимаю ноги и съёживаюсь на сидении: будь что будет! Меня несёт вправо, влево — и всё остаётся на месте. Я цел, танк цел, стремительно мчимся дальше. Потом я узнал, что мы просто поворачивали башню.
Все отстрелялись. Настаёт моя очередь. Я ползу вниз, вперёд к пулемёту. Вижу мигающий огонёк — это цель. Навожу. Команда! Я жму… и — о, чудо! — пулемёт начинает стрелять. Значит, я его всё-таки зарядил!
Вы не поверите, но я даже попал, поразил-таки цель!
Мы отстрелялись отлично. Наводчик Шедько тут же получил краткосрочный отпуск, а весь экипаж, включая меня, — благодарность.
Прошло много дней, и меня признали. Я стал как все, и был этим счастлив. Осенью Фадеев кончил службу. Я не забыл его. Ни в танке во время стрельбы, ни после — я не услышал от своего командира ни слова укора.
А через полгода меня обратно выдернули в штаб, но уж теперь — по линии кормления полка, где я познал суть
Когда мне исполнилось двадцать лет, я купил бутылку вишнёвого ликёра, десять пирожков с повидлом и пачку сигарет «Друг». Двадцать лет казались мне этапными и хотелось как-то значительно отметить этот день.
Мы пошли с Володей Сарычевым в секретную часть, где он служил старшим писарем. В святая святых, куда не могли входить даже офицеры штаба, мы разложили снедь и устроили тайную вечерю.
Это было прекрасное время. Я был тогда глуп беспредельно…
Мы пили потихонечку ликёр, я силился ощутить значительность события, а Сарычев рассказывал удивительные истории из жизни на гражданке.
Он был часовщиком и зарабатывал много.
Среди молодых два враждебных течения исключали друг друга: стиляги и хулиганы. Сарычев не совмещал их, он переходил из одного в другое по настроению. У него были две формы: галстук с пальмами и ботинки на толстом каучуке принадлежали стилягам, белое кашне и хромовые сапоги — хулиганам. Он мог через день менять облик, манеры, вкус. Это был удивительный человек. Теперь таких нет…
Он был высок и страшно сутул — почти горбатый, с длинными большими руками и впалой грудью. Лоб маленький, заросший, глазки и переносица — провалившиеся, а вялые губы выпячены, как будто он всё время говорил: «Ну, щто ты, падла!» Он всегда хихикал, и довольно мерзко. В общем, мы подружились.
Сарычев ещё на целине прославился изумительной ленью. Заставить его что-нибудь сделать было так же трудно, как чем-нибудь удивить. Он всё знал и всё видел. Весь мир был мура. На целине было довольно хлопотно с вопросом гигиены: умывались в пруду, стирали там же. Сарычева никогда не мучил ни один вопрос. Умывался он редко. А когда стало холодно, вовсе перестал. Два месяца не прикасался он к воде. Потом в Таллине узнали, что у него всё тело покрылось фурункулами. А тогда смеялись и спорили, сколько он продлит этот пост. Кто-нибудь спрашивал, почему он не моется, и Сарычев отвечал: «А почему у тебя в носу две дырочки?» И хихикал.
Сарычев презирал всех. Он хихикал надо мной, но был мне приятель.
Мы сидели в секретной части. Мы растворялись в блаженстве.
Сарычеву было лень доставать в городе водку. Он пользовался только солдатской чайной. Все знали, что Сарычев ходит туда после обеда. Прямо из столовой он шёл в чайную, съедал батон и банку сгущённого молока. Иногда здесь можно было купить в лимонадной бутылке подкрашенную водку. Аппетитная Валя давала её не всем: она рисковала местом. Сарычев водку не получал, он не был знаком с Валюшей. Он не был общителен. Его общество осталось в Москве, и Сарычев спокойно сделал перерыв на три года.
Мы не захмелели. Мы не могли захмелеть от одной бутылки ликёра. Но Сарычев впал в лиризм. Я не знал, что, когда мы разошлись, он надел мундир и ушёл в город. Он пил водку и буянил на вокзале. Его задержал патруль. Самовольной отлучки и пьянки вполне хватило, чтобы выпереть его из штаба. Все думали, что в батальоне он пропадёт. Но через месяц от него избавились: откомандировали в гарнизонную комендатуру. Теперь он сам ходил патрулём.
В комендатуре люди жирели и развращались. Сарычеву не грозило ни то, ни другое. Он просто перестал покупать батоны, ему хватало комендантского приварка. А развратить его было нельзя. Даже сам комендант гарнизона капитан Гуськов в этом смысле не годился ему в подошвы. Зато капитан Гуськов был деятелен. Его знал и ненавидел весь город, потому что город был мал и его жизнь переплеталась с жизнью военных. Двумя годами раньше, когда мы ещё не были в армии, свершилась страшная месть: солдаты поймали где-то жену капитана Гуськова и обрили ей голову.
