– Позвольте познакомиться: Вульферт.
– Андроников.
– Очень приятно. Кстати, я, очевидно, знаком с вашим однофамильцем в Тбилиси.
– Почему же с однофамильцем? Может быть, даже и с родственником…
– Ах, значит, вы из Тбилиси? В таком случае, вы должны хорошо знать театр Руставели.
– Еще бы! Можно сказать, воспитан на этом театре.
– Значит, вы видели Акакия Хораву?
– Разумеется. И страшно люблю его.
– По-моему, это совершенно гениальный актер! В этом театре есть другой, тоже потрясающий актер – Васадзе. Скажите, вы их когда-нибудь в «Разбойниках» видели? Я лично просто влюблен в их игру!
И тут завязался у нас торопливо-восторженный разговор о грузинском театре, о Малом театре, о МХАТе.
Александр Анатольевич оказался записным театралом. Несколько лет он проработал инженером на Колхидстрое и, постоянно бывая в Тбилиси, как говорится, не выходил из театра.
Из передней Вульферт ввел меня в комнату. Я покосился на стены: старинные гравюры, акварели. «Моего» портрета не видно. И за интересной беседой я чуть не забыл, зачем и пришел. Наконец я раскрыл свой портфель, вынул из него фотографию и переложил к себе на колени. Затем обратился к Вульферту:
– Простите, Александр Анатольевич, этот портрет вам знаком?
И с этими словами показал ему фотографию.
– Так это же наш Лермонтов! – вскричал Вульферт. – Откуда он у вас?
– Так это действительно Лермонтов? – удивился, в свою очередь, я. – Неужели он цел? Покажите!
– А я не спросил вас даже, зачем вы зашли, и замучил своими восторгами. Объясните мне, ради бога, откуда у вас фотография!
Я объяснил.
– Восхитительная история! – поражается Вульферт. – Сейчас настанет конец вашим поискам. Портрет где-то здесь, в этой квартире. Дед мой очень ценил его и, даже когда жертвовал свою библиотеку и рукописи в Исторический музей, с портретом не захотел расставаться. Кстати, вот фотография деда. А это вот прадед. Рядом с ним прабабка моя, Надежда Владимировна, сестра Николая Станкевича. Другая сестра была замужем за сыном Михаила Семеновича Щепкина. У деда хранился где-то портрет Михаила Семеновича, но теперь я не знаю…
Итак, я попал в дом к москвичу, предки которого были связаны со Станкевичем – выдающимся русским мыслителем, с великим актером Щепкиным.
– Погодите, сейчас покажу вам Лермонтова, – сказал Вульферт.
Он заглянул за шкаф. На шкаф. В шкаф. Под шкаф. За ширму. Пошарил за письменным столом. Потом отодвинул диван, сундук в передней…
– Странно! – проговорил он. – Портрет довольно большой, в хорошей овальной раме, писан маслом и, к слову сказать, недурным художником. Ума не приложу, где он. Очевидно, мама его куда-то запрятала… Давайте условимся так: через несколько дней моя мать, Татьяна Александровна, приедет из Крыма. Мы с ней отыщем портрет, и я вам сразу же позвоню.
Я записал ему свой телефон и ушел, оживленный приятною встречей.
Прошло две недели. Наконец Вульферт звонит.
– Вы не расстраивайтесь, – предупреждает он с первых же слов. – С портретом произошла маленькая неприятность, и я в результате чувствую себя виноватым перед вами за то, что невольно вводил вас в заблуждение. Мне прямо не хочется говорить, но портрет, к сожалению, уже не в наших руках и, боюсь, не погиб ли…
Я не мог вымолвить слова.
– Пять лет назад, – продолжал Вульферт, – когда мы переезжали из Николо-Песковского в новую нашу квартиру, моя мать отдала этот портрет одному человечку за совершенный бесценок. Это паренек, по имени Боря; раньше он служил в лавке старинных вещей на Смоленском рынке, у старика антиквара. Мама заходила иногда в эту лавку и видела там этого Борю. Потом он раз или два приносил что-то к нам на квартиру и присмотрел для себя овальную раму от лермонтовского портрета, просил продать ему, но мама отказывалась. И вот в день переезда он снова появился у нас и пристал… ну, прямо с ножом к горлу: продайте ему эту раму! Мама отдала ему раму, потом спохватилась: оказывается, он унес ее вместе с портретом.
– Как фамилия этого Бори? – спрашиваю я.
– К сожалению, мама не знает.
– А почему вы говорите, что портрет мог погибнуть?
– Да ведь, очевидно, этот Боря не представляет себе, что в его руках Лермонтов, – отвечал Вульферт. – Татьяна Александровна ему ничего не успела сказать. А после этого случая она его не видала… Я очень жалею, – заключил он, – что так получилось. Но если мы что-нибудь узнаем случайно об этом портрете, я вам позвоню.
Мы попрощались. Мне показалось, что я узнал о гибели друга.
Потеряны следы. Нить поисков оборвана. Смоленского рынка нет. Лавки древностей нет. Старика антиквара нет. Фамилия Бориса, купившего этот портрет, неизвестна. С момента продажи прошло целых пять лет. Пять лет назад портрет купил в Москве некто Борис. Это все, что я знаю. Увы! У меня слишком мало данных, чтобы продолжать дальнейшие поиски.
