Всколыхнувший мир полностью

В октябре 1827 года Чарлз Дарвин стал младшим пенсионером богословского факультета в Кембридже. Он опять старался. Уныло зубрил наизусть «Основания христианства» Пейли. Он скучал на лекциях и мучился на экзаменах. («Я выдержал, выдержал, выдержал! Я мог бы исписать всю страницу этим великолепным словом!»)

В Кембридже было еще тоскливей, чем в Эдинбурге. Не преподавали ни химии, ни анатомии - теперь он скучал без них. Порядки тут царили строгие. «Университетские правила» торжественно грозили на звучной латыни: «Воспрещается студентам вводить в университет какую-нибудь новую или необыкновенную моду в одежде... Воспрещается водить знакомство с городскими и принимать участие в банкетах... Самострелы и другие орудия стрельбы находятся под строгим запрещением...»

Каково приходилось Дарвину! Словно нарочно запрещалось все, что ему нравилось. Чарлз утешался тем, что летние каникулы посвящал экскурсиям по окрестностям города и собиранию коллекций, а осенью, махнув рукой на строгие запреты, спешил на охоту. («В те времена я счел бы себя сумасшедшим, если бы пропустил первые дни охоты ради геологии или какой-нибудь другой науки...»)

Проходя по коридору мимо комнаты Дарвина, смотритель-наставник часто слышал раздававшиеся за дверью громкие щелчки.

- Что за странное дело? - недоумевал он. - Похоже на то, что мистер Дарвин целыми часами щелкает бичом у себя в комнате.

Если бы так! Заглянув в комнату Дарвина, строгий наставник пришел бы в ужас, увидев, чем на самом деле занимается молодой джентльмен. Чарлз готовился к очередной охоте и упражнялся в меткости: из пистолета, заряженного только пистоном, он стрелял в горящую свечу, которой размахивал в руке его товарищ. Если бравый стрелок целился точно, легкое дуновение воздуха от взрыва пистона гасило свечу.

Зимними вечерами у него собирались друзья. Их у него становилось все больше - эту завидную способность иметь много друзей Дарвин сохранит на протяжении всей жизни. Они играли в карты, выпивали, громко пели. («Знаю, что я должен стыдиться дней и вечеров, растраченных подобным образом, но некоторые из моих друзей были такие милые люди, а настроение наше бывало таким веселым, что я не могу не вспоминать об этих временах с чувством большого удовольствия...»)

Он подружился с Уитли - лучшим молодым математиком Кембриджа. Но сблизила их не математика - у Дарвина от нее болела голова, - а общий интерес к живописи и хорошим гравюрам, которыми они восхищались в музеях. («Я был невежественен, как поросенок... Я не в состоянии был усмотреть какой-либо смысл в первых основаниях алгебры. Это отсутствие у меня терпения было очень глупым, и впоследствии я глубоко сожалел о том, что не продвинулся по крайней мере настолько, чтобы уметь хотя бы немного разбираться в великих руководящих началах математики, ибо люди, овладевшие ею, кажутся мне наделенными каким-то добавочным орудием разума[3]. Не думаю, впрочем, чтобы я когда-либо мог добиться успеха за пределами элементарной математики».)

Другой талантливый математик, Герберт, ввел Чарлза в музыкальный кружок. Даже в будни они ходили с ним слушать торжественные церковные хоралы. («Я испытывал при этом такое интенсивное наслаждение, что по временам у меня пробегала дрожь по спинному хребту... Тем не менее я до такой степени лишен музыкального слуха, что не замечаю диссонанса, не могу правильно отбивать такт и не в состоянии верно напеть про себя хоть какую-нибудь мелодию, и для меня остается тайной, каким образом я мог получать удовольствие от музыки».)