Вслед за Эмбер полностью

Ее слова были, несомненно, резкими, но тон им не соответствовал, как будто то, что Эмбер говорила, было для моего же блага и причиняло ей еще больше боли. Я ясно видел, что она не играет со мной, не специально то подпускает ближе, то отталкивает, а сама запуталась. Потом Эмбер посмотрела вниз и заплакала, сильно-сильно заплакала. У нее текло из носа, она была вся в соплях, но даже не думала их вытереть. Наверняка именно из-за наркотиков она стала безразличной к таким вещам. Эмбер, наверное, и сама не понимала половины того, что говорила, например что не может больше жить не своей жизнью. Что она превратилась в одну большую наглую ложь. Сближение со мной вскрыло бы нарыв, и все закончилось бы большим взрывом, причинив боль тем, кого она любит. Многое из того, что она говорила, как и следовало ожидать от человека под наркотой, было бессвязным и ничего для меня не значило, но все равно приносило мне боль. У меня не было под рукой салфеток, так что я вытер ее лицо золотой подушкой, потом передал ей легинсы, чтобы она оделась, но она упала обратно на кровать, сжимая их и закрыв лицо, и почти закричала:

– Я не могу! Вот в чем дело! Это невозможно!

Я больше не спрашивал ее ни о причинах, ни о чем…

– Я не могу больше быть с тобой, Итан. Я должна перестать совершать глупые ошибки!

После этого я больше не приезжал. От наркотиков Эмбер очухается, но это не изменит того, что она чувствует. Когда она назвала мое имя, я уже поднимался по ступенькам с противоскользящим покрытием, а потом покинул яхту. Я был сыт по горло и более чем готов отпустить ее.

Сегодня я стоял на нижних склонах горы Эребус, мне было одновременно и жарко, и холодно: низкое солнце окрашивало снег в красный цвет, а вулканический жар снизу проникал сквозь подошвы ботинок. Из кратера регулярно поднимаются клубы пара и застывают в виде высоких глыб льда, которые одна за другой обрушиваются, как огромные, тяжелые кости, так что все вокруг подобно кладбищу павших титанов. В этом беспорядочном, хаотичном нагромождении тайные входы, окаймленные сталагмитами и сталактитами изо льда, ведут в скрытый мир ледяных коридоров и пещер. Внутри с потолков спускаются уникальные образования, похожие на волшебные костяно-белые леса или перевернутые цветочные сады под белой глазурью. Ледяные стены покрыты причудливо развешанными ледяными зеркалами, очерченными рамками, образовавшимися при частичном таянии. Зеркала гладкие и отражают, но при этом искажают реальность. Незавершенные, часто однобокие люстры подвешены на хрупких, перекрученных шнурах из замерзшей воды. Они завораживают красотой, но одновременно внушают тревогу. На свету хрустальные лампочки и сосульки действуют как призмы, проецируя слабые отголоски радуги на сверкающие фасады, но в таком безупречном дворце кристальной белизны сам цвет кажется не более чем миражом или уловкой природы. Все в этом иллюзорном интерьере представляется не тем, что есть на самом деле.

Мне было не до дня рождения, когда мы, полузамерзшие, вернулись со съемок. Если честно, я даже не знал, что сегодня 20 февраля, но никто здесь не упускал случая немного повеселиться и расслабиться, тем более когда есть такой хороший повод налиться пивом! Ребята настаивали, что тридцать три – это l’âge du Christ, особенный возраст мудрости, ну, как минимум возраст, когда становишься хоть чуточку разумнее, и поэтому Бертран испек мне торт – ванильный, с белой глазурью. Он показался мне вкуснее всего, что я когда-либо ел в жизни. Ради смеха Бертран отломил снаружи сосульки и украсил ими торт. Он сказал, что у торта теперь «кристаллический вкус». Сосульки и свечи, огонь и лед, какой странный торт! Но что можно ожидать в таком странном месте, как это?

Май 1985 года

Я встретил женщину, ассистентку стоматолога. На бейджике, который болтался прямо у моего лица (пока старый садист-стоматолог орудовал сверлом у меня во рту, стоя с другой стороны), было написано ее имя – Джанет Кнапп. Она отсасывала специальным прибором кровь и слюни, о чем говорил неприятный звук, будто допиваешь молочный коктейль. У Джанет – миниатюрной женщины с тонким хвостиком светло-каштановых волос – были высокие скулы, выступающий нос и очерченный подбородок, что придавало ей почти средневековый вид. Она была энергичной, даже нервной, наверное, потому, что ей приходилось следить за маленьким мальчиком, который сидел в задней части этой камеры пыток, помирал со скуки и развлекался тем, что щелкал гипсовыми челюстями.

– Осторожно. Ты сломаешь зуб, – предупредила она его.

– Или потеряешь палец, – пытался шутить я между полосканием и сплевыванием.