– Сегодня первое сентября! – сказала она, подходя к окну, в то время как он сосредоточенно поглощал поданный ею его ежедневный диетический завтрак. Ей не надо было идти в этот день на работу – в своем училище она работала лишь на полставки и ходила на занятия два раза в неделю. Он ничего не ответил ей и лишь повернулся спиной со вчерашней газетой в руках, только бы она ему не мешала. Из огромного эркерного окна кухни с высоты птичьего полета она пыталась разглядеть прелестные фартучки и банты маленьких девочек, которых, очевидно, мамы вели в школу в первый раз в их маленькой еще жизни. Она вспомнила, что и ей предстоит впервые сегодня пойти на занятия в автошколу. Как она будет там учиться? Нина уже несколько дней все томилась мыслью, собирать или не собирать документы в автошколу. Сердце у нее замирало, а колени дрожали от страха. «Ничего у меня не получится! Мое время уже ушло, и надо дать дорогу молодым!»
Она ходила по улицам и с удивлением наблюдала, как совсем, на ее взгляд, молоденькие девочки лихо управляются с автомобилями. «А у меня не выйдет! – думала она с ощущением безнадежности затеянного. – Слишком уж я засиделась дома, отстала от времени, превратилась в дохлую курицу. Недаром Кирилл надо мной смеется!»
Накануне она сообщила мужу о своем намерении учиться вождению. Он посмотрел на нее как на ненормальную.
– Выбросишь только деньги и время! – предупредил он. – Машину я тебе не дам, да и ездить тебе на ней некуда! На работу по прямой от дверей до дверей пешком идти полчаса. На машине ты будешь объезжать час.
Ей стало обидно.
– Почему ты думаешь, что я могу ездить только на работу?
– А магазины у нас вообще рядом с домом, – пояснил муж.
Она открыла было рот, чтобы что-то сказать… и закрыла его по привычке – в последние месяцы она совсем перестала ему возражать. Возможно, Кирилл в большинстве случаев был прав, но в его правоте присутствовала какая-то оскорбительная несправедливость. Значит, по его мнению, ее удел – только магазины, хозяйство и работа. Да, такова судьба большинства женщин. Что-то яркое, запоминающееся в жизни для большинства редкость, как редки звезды первой величины. Она опять подумала, что созвездие Рака относится к четвертой. После поездки в Ярославль как-то получалось само собой, что она открывала рот только для того, чтобы пить или есть. Не более того. Любое ее замечание вызывало у мужа приступ непонятного раздражения. Но сейчас она почему-то не захотела больше с этим мириться. Ей стало все равно, раздражает она его или нет. И она, правда, с трудом, все-таки сумела выдавить из себя:
– По закону я имею полное право пользоваться обеими нашими машинами и ездить на них куда захочу. После того как получу права.
– А когда влупишься в какую-нибудь иномарку, тогда будешь этими правами права качать? Платить же буду я?
В его голосе слышалась неподдельная злость. С удивлением Нина вспоминала рассказы некоторых женщин, ее коллег по училищу, мужья которых сами предлагали им учиться вождению. «А что? Очень удобно, – якобы говорили эти мужья. – Мы можем расслабиться, выпить, особенно на даче, на природе… а милая женушка доставит нас с комфортом домой!»
Нине эти разговоры казались фантастикой. Ее приводило в недоумение, почему она выглядит в глазах Кирилла совершеннейшей, стопроцентной тупицей, которая, по его словам, не могла бы освоить то, что оказывалось доступно многим другим. Нина с обидой вспоминала, что в университете была на хорошем счету, считалась способной студенткой, да и самому Кириллу помогала в учебе не раз. Конечно, теперь все забылось. Теперь считалось, что муж зарабатывает деньги, а она сидит у него на шее.
– Многие женщины ездят и не попадают в аварии. Наоборот, по статистике женщин – виновниц крупных аварий во много раз меньше, чем мужчин. И ты сам тоже можешь влупиться в дорогую иномарку с таким же успехом…
Ей, кстати, действительно казалось, что он ездит как-то слишком уж нервно – круто поворачивает, резко тормозит… но ей трудно было говорить с ним об этом – у мужа был приличный водительский стаж, а она даже никогда не садилась за руль, и потом, все-таки аварий на его счету было всего две или три. И все они были мелкие и произошедшие не по его вине. Как ей хотелось бы услышать с его стороны слова поддержки! Как было бы здорово, если бы он сам поучил ее водить хоть немного! А он только заорал в ответ:
– Я – мужчина, ты – женщина! У тебя замедленная реакция, как у всех баб! И зачем тебе вообще это надо? Чтобы создать в семье дополнительные проблемы? Ты что, не понимаешь, что я и без того устаю на работе?
Она подумала, что с тех пор, как он стал начальником над целой толпой красивых и умных женщин, он разучился нормально разговаривать с ней. Ее просто поражала его теперешняя грубость. Когда он начинал так кричать, она сразу замыкалась в себе, и ее начинало тошнить. То ли от унижения, что он считает ее совершенной дурой, то ли от страха, что он ее бросит, как тот, другой мужчина, бросил ее подругу Пульсатиллу.
Она думала: «Пульсатилла теперь сама стоит за себя и еще за девчонок. Пульсатилла – сильная женщина». Она, Нина, наверное, так не сможет. Она уже привыкла жить за спиной мужа без материальных проблем.
Но все-таки некоторую справедливость мужниных слов она не могла не признать.
Что ни говори, а она действительно ходит преподавать в свое училище всего на полставки. И то ходит неизвестно зачем, деньги, которые она зарабатывает, – не деньги. Она преподает, чтобы не сидеть дома. Сотни женщин мечтают о такой жизни. А на деле вот во что это выливается: «Подай, принеси, пошла вон!» В его голосе отчетливо звучат барские нотки и явная угроза: «Если тебя не устраивает твоя жизнь – освободи место. На него кинутся толпы желающих!» Каждый вечер подспудно рефреном идет: «Ты ничего не понимаешь в жизни! Мыслишь ужасно старомодно!» И тут же: «Не видела, где мои носки, костюм, рубашка и плащ?»
– Конечно, видела. Сама и убирала после стирки и чистки. В твоем шкафу все лежит, на своих местах!
Он мог бы даже не открывать рот по поводу разных просьб. Он еще только, бывало, подумает о чем-нибудь, а она уже знает, что ему нужно. А часто она и думала раньше его. Прав он был в том, что она не хотела меняться, приспосабливаться, поддакивать, плыть по течению. Кое в чем она была упряма. Не очень следила за модой во всех ее областях. По многу раз перечитывала одни и те же книжки. Имела свое мнение. Ни Мураками, ни Павич ее не впечатляли. Она любила подолгу носить одну и ту же одежду, потому что привыкала к ней и одежда становилась частью ее самой. Перемена собственного имиджа казалась ей в чем-то предательством. Летом она любила одеваться в белое и синее, зимой – в черное и серое. Да и смысла выпендриваться не было уже давно. Перед кем ей было наряжаться? Перед нищими преподавателями училища? Или перед молоденькими студентками? А Кирилл в последние годы все равно был недоволен ее внешним видом, что бы она ни надела. Что она позволяла себе менять, так это брюки на юбку, а потом уже юбку снова на брюки. Ее синий шарф в машине был из той же череды неизменных вещей.
Итак, Нина занималась в этот день своими обыденными делами и все еще пребывала в нерешительности. Ученики всех мастей уже оттащили своим преподавателям охапки роз, георгинов и гладиолусов, первоклассники отзвонили в украшенные бантами звонки. Мальчики-выпускники откурили, отпили, отговорили недавно прорезавшимся баском сомнительные остроты в самых запущенных уголках школ, девочки парами отходили по коридорам, будто по подиумам, показывая всем страждущим ножки, прически и новые туфли, а она все не могла решить – идет или не идет она учиться в автошколу?
Утром она попросила Кирилла встретить ее после занятий, но он пробурчал что-то невнятное. В результате она не поняла, слышал он или нет, что она сказала. Но ведь было время, когда он был к ней так внимателен! Неужели ничего в жизни нельзя вернуть?
Например, в пору, когда она только начала носить свой синий шарф, Кирилл ласково говорил ей шутя:
– Гюльчатай, открой личико! – И, отводя в стороны куски нежной материи, целовал ее в губы, в глаза, в щеки. Шарф ее с тех самых пор остался тем же самым, а времена изменились – муж начал отдавать предпочтение фигуристым ярким блондинкам, а когда ее целовал последний раз – она уже и не помнила.
То, что он отдавал предпочтение именно блондинкам, Нина заметила в новой машине. Блондинки – это ведь не только цвет волос, это определенная каста, тип женщины. Может быть, этот тип теперь импонировал Кириллу больше других, а может, он просто опасался за свой новый автомобиль, но блондинок за рулем он всегда пропускал вперед, несмотря на то, что уже давно твердил, что «женщина на дороге – преступление!». Пожалуй, только Пульсатилла, которая как раз и была природной блондинкой, не вызывала у него никаких эмоций. Ему совершенно явно нравились крашеные блондинки – роковые, наглые, сексапильные. Нина же по своей природе имиджу блондинки не соответствовала. Но однажды, желая привлечь внимание мужа, она все-таки высветлила волосы «Блондораном». Результат не понравился ни Кириллу, ни ей. Светлые волосы вовсе не сделали ее похожей ни на Мэрилин Монро, ни на Катрин Денев. Так или иначе, эксперимент этот закончился тем, что Нина в тот же вечер вылила себе на голову еще одну баночку с краской и через сорок минут превратилась в прежнюю банальную шатенку с мягким рыжеватым отливом волос. Наверное, из-за обострившегося в последнее время чувства неуверенности в себе у нее и не возникало желания научиться водить машину. Но теперь, после поездки в Ярославль, ей почему-то страстно захотелось уметь управлять чудовищем на колесах. И вот этим вечером, собрав необходимые справки, уплатив сразу за весь срок обучения, она все-таки пришла на первое занятие и пополнила собой ряды учеников, ожидающих возле беседки во дворе автошколы. Жаль, что это так долго ожидаемое занятие прошло так бездарно!
Троица друзей тем временем выкатилась из здания школы в четырехугольник двора. Здесь они разделились. Михалыч на своей солидной семейной «Волге» первым поехал домой, опасаясь Галкиного гнева. А Роберт и Ленц еще постояли на улице возле синей «девятки», посмотрели в опять затянувшееся облаками темно-серое небо, покурили на свежем воздухе, попрощались со сторожем и наконец тоже уехали со двора. Роберт повез друга на его фазенду. Туда и обратно было около восьмидесяти километров, поэтому вернулся он уже ночью. Ленц оставлял его у себя ночевать, но Роберт, казалось, вспомнил о каком-то важном деле и во что бы то ни стало решил вернуться домой. Поставив машину под окнами своей старой хрущевской пятиэтажки, он не поторопился скорее выйти из нее, а еще посидел в ней некоторое время, подумал, покурил, а потом зачем-то снова достал из отделения для перчаток, повсеместно в России называемого бардачком, потрепанный учебный журнал. В машине было полутемно, и ему пришлось подсветить себе карманным фонариком.