И увидел его – каким-то фантастическим, внутренним зрением: старенького, седого, невысокого, переполненного ясным светом, в сияние рвущемся, поднимающееся над ним.
Почему вдруг увидел – не знаю.
Так случилось. Теперь – понимаю.
И былому – безмолвно внимаю.
Был он – светом искусства храним.
Был он – соткан из этого света.
Создан был – сберегать в мире свет.
Был – вопросом сплошным. Без ответа.
Отыскался лишь позже ответ.
Был – видением. На расстоянье.
Был – свидетелем прежних времён.
Был – хранителем света. Сиянья.
В звёздном перечне славных имён.
Дай Бог силы простым словам!
Я сказал:
– Я приеду к вам.
И вскоре к нему приехал, вместе с другом своим тогдашним и товарищем верным по СМОГу, Михаликом Соколовым.
Принял нас Фонвизин приветливо.
Даже больше – очень приветливо.
Можно сказать – по-дружески.
Или – почти по-свойски.
Почему? Да кто его знает!
Видно, рад он был нам с Михаликом.
Видно, сам нуждался в общении.
Хорошем. Полезном. Творческом.
Потому и встретил он нас вовсе не как незнакомцев, неизвестно кого и откуда, но как добрых своих друзей.
Так бывает. Сам это знаю.
Не раз я такое испытывал.
Общение – как причащение.
Прикосновение бережное.
К великим тайнам души.
К загадкам сердца живого.
И даже к нитям судьбы.
Незримым порою. Но явственным.
Ощущаемым по наитию.
Общение – не событие.
Общение – озарение.
Искреннее дарение.
Мыслей. Времени. Слов.
Собеседнику. Доброму другу.
Общение – словно кров.
Посреди вселенского круга.
Сам я почувствовал вдруг, что будто бы знаю Фонвизина, которого видел впервые, долго, давным-давно.
Значит, было так суждено.
И Фонвизин вёл себя так, словно мы с ним буквально вчера, даже, может, сегодня, расстались, на какое-то время, короткое, разумеется, пообещав перед этим как можно скорее созвониться с ним снова и встретиться.
Прямо с порога, радуясь возможности поговорить с молодыми людьми, современниками своими, искусствоведами, смогистами и поэтами, засыпал обоих нас бесчисленными вопросами.
СМОГ! Ну так ему нравилось, что был на московских просторах наш неистовый СМОГ!
Это напоминало ему, человеку, видавшему виды, прошедшему школу жизненную суровую, сохранившему верность своим принципам и установкам творческим, уцелевшему в невзгодах и в бедах, которых на долю его немало выпало, что же поделать, в прежние времена, с пути своего ни разу не свернувшему никогда, каковы бы ни были всякие, даже сложные, обстоятельства, какие бы там зигзаги и петли, порой немыслимые, ни вытворяла трудная, спираль свою наконец распрямившая, чтобы сызнова жить ему и работать, судьба, его собственную, прекрасную, тоже бурную, даже сумбурную, переполненную событиями, и открытиями, и наитиями, и прозрениями, вдохновенную, небывало светлую молодость.
Выставки. Сколько их было – и в Москве, и, конечно, в Питере, когда-то, в начале века двадцатого, сколько их, выставок авангардной, новейшей живописи потрясали умы и сердца российской, с трудом привыкавшей к новизне этой праздничной, публике!
Чтения. То стихов, то прозы. Авторов слушали внимательно, даже восторженно, принимали их творчество или решительно не принимали, но слушали, размышляли, стараясь понять, приветствовали появление их долгожданное, желанное, перед людьми.
Объединения разные молодых, интересных, ищущих свои дороги в искусстве современном, способных, нередко талантливых, ослепительно, изумительных, русских, наших, не французских или немецких, нет, отечественных, собравшихся под знамёнами творчества, щедрого, свободного, только так, и никак иначе, художников.
Кипение жизни. С выплесками через край. Кипение. Бурное – это мало сказать. Стремительное. Клокочущее. Восхитительное.
Страсти. Как же без них!
Ещё и какие! Нешуточные.
Страсти – везде и во всём.
Огненным колесом —
по городам и весям.
С безднами. С поднебесьем.
С ворохом новостей.
Сколько их было, страстей!
Схватки между различными, враждовавшими между собою, напоказ, а на самом деле занятыми трудами своими, с врагами мнимыми дружившими, группировками.
Футуристы. Бурлюк. Маяковский.
Гениальный, тишайший Хлебников.
Кручёный-верчёный Кручёных.
И прочие. Футуристы.
Подлинные артисты!
Размалёванная щека.
Взгляд, уставленный в облака.
Жесты. Выкрики. Эпатаж.
Обыватель, входящий в раж.
На бумаге шершавой – книги.
Информация – в каждом миге.
Что ни вечер – парад планет.
Живописец. За ним – поэт.
За поэтом – с боку припёка.
Грустный взгляд молодого Блока.
Северянин: вино, цветы.
Над Невою – дворцы, мосты.
Над Москвою-рекой – сады.
Ночи белые у воды.
Грозы летние над Кремлём.
Слово, вставшее за числом.
За кометою – бурь чреда.
Голос Хлебникова? Ну да.
Революция? Вот беда!
Багровеющая звезда.
Но – шампанского в свой бокал.
Но – букеты. Страстей накал.
Страсти – всюду. Ну впрямь – напасть?
Радость. Праздничность. Весть. И власть.
Власть. И – подлинность. Весть. И – честь.
Вот что – было. И вот что – есть.
Есть – искусство. Его творцы.
Есть – новаторы. Храбрецы.
Есть. Останутся. Навсегда.
Не забудутся – никогда.
В каждом имени – свет и суть.
В каждом времени – взлёт и путь.
В каждом пламени – прок и жар.
В каждом знамени – век и дар.
«Бубновый валет». – «Ослиный хвост». – «Голубая роза».
