Чем они только ни занимались… Бегали за мячом, учились оба ездить на самокате, удивлялись и поражались каждой ерунде и громко смеялись на равных. А потом… Ваня бежал и вдруг вскрикнул: острый камешек попал в его кроссовку. Ира бросилась к нему, усадила на сложенную курточку, сняла обувь, тщательно вытряхнула, проверила, затем стащила носочки, сказала, что они влажные, и достала из кармана сухие. Стала надевать, но сначала прижала к губам детские сладкие ступни, затем поцеловала по очереди ладошки. Марину даже ознобом обдало, такое у Ирины было лицо. Как будто она прикасается к божеству, как будто ей открылось неземное блаженство. Тут Ира увидела подругу, подняла ребенка, быстро собрала игрушки и самокат, сказала, что надо потихоньку собираться домой. Ваня побежал с мячами к бабушке.
– Ты смотрела так… – произнесла Ира. – Это было совсем неправильно? Да? Я что-то могу испортить? Но я не в состоянии с собой справиться. Так хочу затопить мир вокруг него одной своей любовью.
– Что за вопросы, Ириша, – ответила Марина. – Мы с тобой учились по одним учебникам. Мы читаем очень похожие лекции. Мы умеем давать людям правильные советы. Насчет испортить, изнежить, закрыть от реальности – в том числе. Но я скажу то, что у любого специалиста, как и любителя, есть только для родных людей. Каждый случай уникален. А ваш с Ваней – исторический в планетарном масштабе. Ты сейчас меняла расстановку сил на земле. Ты своим обожанием уничтожала даже понятия жестокости, враждебности и войны. Именно для тебя и именно для Вани это не просто правильно. Это необходимо. Вы, как два путника, выбравшиеся из лесных пожаров, из болотной тины, из-под бомбежки, ослепшие от слез, онемевшие от крика – и вдруг попавшие в поле сплошной любви. И вы прозрели, заговорили, вы научились смеяться… Ты гениальна в своем чувстве, а я с тобой, как всегда.
А рядом с Валентиной стоял Алексей. Сказал, что сейчас вырвался, позвонил ей и примчался только повидаться. Он сначала поднял Ваню и крепко прижал к себе. Затем подал руку Марине и лишь потом прижался губами к щеке Иры… Марина смотрела на его лицо и думала, что такого яркого сочетания счастья и горя еще не встречала.
Домой она вернулась к вечеру. Стала разогревать ужин. В кои-то веки этой ночью у нее получились нормальные, вкусные и почти красивые котлеты и картофельное пюре, похожее на фото в интернете. Вскоре хлопнула входная дверь, на пороге появился Григор, посмотрел на нее внимательно, без улыбки и сказал, что сейчас примет душ и вернется ужинать.
– Я даже забыл, что не ел с утра, – произнес он на ходу.
Вернулся, сел, придвинул к себе тарелку. Марине очень хотелось начать рассказ о том, как она провела день. Но что-то в молчании Григора ее настораживало. Она ждала. Григор сначала выпил стакан холодной минералки, потом поднял вилку с кусочком котлеты… И вдруг бросил ее на тарелку.
– Извини, я потом, – он быстро вышел из кухни.
Минут через двадцать Марина вошла в комнату, которая теперь была кабинетом Григора. Он стоял перед своим столом, смотрел на монитор ноутбука. Лицо напряженное, отяжелевшее, неприступное. Рядом на столе стакан с коньяком. Посмотрел на Марину, как на непрошеного посетителя.
– Я же сказал: извини, я потом сам приду. Мне сейчас нужно разобраться.
– Но, может, ты мне расскажешь, вдруг мы вместе разберемся, – почти робко произнесла Марина.
– Да в чем ты собралась разбираться! Что ты понимаешь!
– Как ты со мной разговариваешь! – загорелась Марина. – Что ты себе позволяешь? Я хотела тебе помочь. Но больше не хочу. А не пошел бы ты…
Он схватил стакан, хотел глотнуть из него, но слишком сильно сжал. Стекло треснуло, по руке потекла кровь. Марина оглянулась уже с порога, увидела его несчастные и даже испуганные глаза. Боже, рана на руке для хирурга – это практически инвалидность. Она бросилась к туалетному столу, взяла влажные салфетки, приблизилась, повернула его руку окровавленной ладонью вверх, прижала к порезу салфетку. И вдруг поцеловала его руку, как Ира целовала ладошки ребенка. Марина в этот момент точно знала одно: ничего более дорогого и значительного в ее жизни нет.
– Что случилось, Григор? Просто скажи в двух словах, так будет легче.
Григор бессильно опустился на стул, а его подбородок задрожал, как при плаче. Глаза же оставались сухими и горячими.
– Мне кажется, я сделал ошибку. Был такой подробный, выверенный план операции, но… я мог загубить ему центр речи. Он может не заговорить. Ты представляешь? Это учитель. У него трое своих детей. Опухоль оказалась слишком большой, на снимках не вся видна была.
Марина смотрела снимки на мониторе, слушала объяснения, которые не очень понимала. Она понимала совсем другое. О чем и сказала Григору.
