В доме, в котором расположился штаб, меня встретил высокий человек со скуластым, грубоватым лицом.
— Начальник оперативного отделения подполковник Могилевцев, — представился он.
Я снял шинель, мы присели к столу. Могилевцев разостлал карту, доложил обстановку. Части дивизии, вышедшие из окружения, уже занимали оборону на фронте в десять километров. Солдаты рыли траншеи, оборудовали позиции. Одновременно происходило доукомплектование подразделений из состава маршевых рот и батальонов, прибывавших из тыла.
Подполковник Могилевцев временно замещал тяжело раненного начальника штаба дивизии. Вскоре на должность начальника штаба был назначен майор В. 3. Бисярин.
Управившись с неотложными штабными делами, наладив с помощью подполковника Г. Н. Егорова снабжение личного состава продовольствием, я отправился в части. Пора было познакомиться с командным составом, осмотреть оборону, ее инженерные сооружения.
В дивизию входили три гвардейских стрелковых полка — 182, 184 и 186-й.
Начал я знакомство со 182-го полка. Его командир полковник Григорий Сергеевич Антонов, круглолицый, крепкого сложения человек, понравился мне спокойной и уверенной манерой вести разговор. Он знал по именам и фамилиям всех офицеров и многих солдат полка и, чувствовалось, гордился своими гвардейцами.
— Хорошо воюют ребята, умело, — говорил он. — Можете быть уверены, товарищ командир, мой полк не подведет. Советую вам познакомиться с комбатами — капитанами Данько и Сентюриным. Орлы! Когда брали Харьков, Сентюрин со своим батальоном первым ворвался в город, прославил шестьдесят вторую гвардейскую. Центральная пресса о нас писала. Сам он за Харьков орден Красного Знамени получил.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что в полку служат мои знакомцы по сорок первому году. Некоторых из них я встретил тут же, в штабе. Они обступили меня, рассказали о боях под Москвой, вспомнили погибших товарищей.
Затем с командиром полка мы направились в 3-й батальон, которым командовал капитан Владимир Иванович Сентюрин. Я попросил Антонова не предупреждать комбата о нашем прибытии — хотелось посмотреть жизнь подразделения в ее повседневности, без того торопливо наведенного лоска, каким стараются иногда блеснуть перед начальством.
Батальон стоял в первом эшелоне полка. Чтобы сократить путь, мы двинулись напрямик через перелесок, пересекли неглубокий овраг и попали в густой кустарник. Я высказал опасение, не заблудились ли мы, но командир полка успокоил:
— Батальон расположен вон за той рощицей.
Миновав рощицу, увидели зигзагообразную траншею, пересекающую поле. Из нее кое-где виднелись каски солдат. На бруствере, в начале траншеи, стоял ручной пулемет.
Дежуривший у пулемета солдат, заметив нас, вытянулся и уже хотел было скомандовать «Смирно!» и отдать рапорт, но я жестом остановил его.
Пошли по траншее. Отрыта она была на совесть. Но еще не в полный профиль. Землянки для личного состава перекрыты бревнами в два наката и тщательно замаскированы. Мне понравилась основательность сооружений. Немало сюда вложено солдатского труда.
Иначе и быть не должно. Война — это не только мужество, храбрость, боевая выучка, творческая мысль военачальников, но и грандиозный труд. Миллиарды кубометров земли были переброшены солдатскими руками за время войны. И оплачивался этот грандиозный труд сохраненными жизнями. Существует ли плата выше? Каждый командир, если он настоящий командир, чувствующий ответственность за жизнь своих подчиненных, никогда не проявит ложного милосердия по отношению к солдату и, как бы тот ни устал, заставит его зарыться в землю.
Видимо, комбат-3 был из таких.
Мы с Антоновым остановились около ближайшей землянки, вход в которую был завешен плащ-палаткой. Из землянки доносились громкие веселые голоса.
— Ну как дела, Васек? Получил от своей Маши письмецо? — слышался сочный молодой баритон. — Что пишет? Смотри, брат, как бы она не того… — Слова эти были встречены дружным хохотом. Когда он затих, послышался другой голос, чуть хрипловатый, возможно от простуды:
— Да что вы, товарищ капитан, она у меня не из таких. Пишет, что ждет не дождется, когда фашистов расколотим, когда домой вернусь.
— Да я шучу, Васек, шучу… Чтобы такого гвардейца-молодца да променять на какую-нибудь тыловую крысу — да ни в жизнь! Получила она мое послание о том, как ты при взятии Харькова геройствовал?
— Так точно, товарищ капитан. Вот и привет вам передает.
— Ну, спасибо. Будешь писать, передай и от меня.
Антонов кивком указал на вход в землянку, приглашая войти. Шепнул:
— Сентюрин… Он всегда с солдатами.
Мы вошли. Со света в землянке показалось темновато. В ней было накурено и тесно. Человек десять бойцов расположились на нарах, в центре сидел молодой капитан, большелобый и широкогрудый, светлый шатен с удлиненными синими глазами, которые он чуть щурил, будто прицеливался. «Красавец парень», — невольно подумал я.
Увидев нас, капитан вскочил (ростом он оказался под потолок, и ему пришлось ссутулиться, чтобы не упереться головой в бревна наката), вслед за ним поднялись и солдаты. Прозвучала команда «Смирно!».
