Южнее нас, за озером Веленце, войска 3-го Украинского фронта вели ожесточенные оборонительные бои, а на участке 4-й гвардейской армии было тихо.
В последнее время произошли изменения в высшем командном составе армии. Вместо генерала армии Г. Ф. Захарова в командование армией вступил генерал-лейтенант Н. Д. Захватаев, командиром 21-го корпуса стал генерал-майор С. А. Козак.
Изматывая и обескровливая противника, 3-й Украинский фронт одновременно готовился к решающему наступлению, конечной целью которого было взятие столицы Австрии Вены. Если считать по прямой, то от рубежа обороны 62-й гвардейской до Вены — двести километров. Но ведь нам-то предстояло наступать не по прямой…
Когда именно начнется наступление, мы не знали, но, судя по тому, как спешно пополнялась дивизия людьми и боевой техникой, — скоро. Ясность в этот вопрос внес генерал Козак.
Вскоре после вступления в должность командира корпуса он прибыл на мой командный пункт. Генерал оказался деликатным, уравновешенным человеком. Чувствовалась в нем не только военная косточка, но и большая культура.
Выслушав доклад, командир корпуса пожал всем присутствующим руки, мягким жестом пригласил сесть и попросил рассказать о противостоящем противнике, его обороне. Тут взгляды всех обратились на Кустова: он наш главный разведчик — ему и карты в руки. По профессиональной привычке все сведения о противнике Кустов держал в голове. Быстро, без запинки он доложил о численности неприятеля, о количестве его огневых средств, о глубине обороны, главных опорных пунктах, среди которых самым укрепленным был город Секешфехервар.
— Однажды мы уже брали его приступом, так что дорога нам известна, — пошутил Кустов.
Затем он обратил внимание командира корпуса на необычную деталь. Как правило, немцы держат танковые и моторизованные части в глубине обороны, сейчас они на переднем крае. По мнению Кустова, этот факт свидетельствовал о недоверчивом отношении немцев к венграм, о нежелании венгерских солдат воевать. Гитлеровцы смотрят за венграми в оба глаза. В случае если те устроят массовый переход на нашу сторону или попробуют удрать с позиций — тут их и разделают танками, самоходками, бронетранспортерами. В заключение Кустов показал генералу тщательно вычерченную на ватмане схему обороны врага, расположение его резервов, механизированных и пехотных, артиллерийских батарей и огневых точек.
— Какой давности сведения? — спросил Козак, не отрывая глаз от схемы.
— Сегодняшней давности, товарищ гвардии генерал-майор, — выпалил Кустов и добавил будничным тоном: — Мы стараемся ежедневно обновлять данные, чтобы быть в курсе замыслов противника.
— Отлично. Полагаю, эти данные нам пригодятся. Встреча с противником не за горами.
— Когда, товарищ гвардии генерал-майор, если не секрет? — решился задать вопрос Кустов.
— Сразу, как только южнее Балатона немцы перейдут к обороне. Судя по всему, это произойдет через два-три дня. У вас, Иван Никонович, полагаю, имеются наметки плана по прорыву обороны противника? — обратился ко мне генерал Козак.
— Так точно.
— Все, кроме командира дивизии и начальника политотдела, могут быть свободны.
Когда мы остались втроем, Козак весело сказал:
— За таким начальником разведки вы как за каменной стеной.
— Что верно, то верно, — отозвался я и начал докладывать наметки плана операции.
Наступление началось через два дня — 16 марта. А часа за два до начала, около полудня, у меня на НП появился майор Данько. Вытянулся по стойке «смирно», как-то необычно медленно поднял правую руку к козырьку:
— Товарищ командир дивизии! Разрешите обратиться к вам, как к старшему по инстанции, поскольку от командира полка я на это разрешение получил.
Я был очень занят: уточнял порядок движения полков, график огня в связи с новыми сведениями, полученными разведкой, — но отказать такому заслуженному комбату, как Данько, я не мог.
— Слушаю вас, майор.
— Товарищ командир дивизии! Прошу вас властью старшего начальника отменить решение командира полка подполковника Грозова насчет меня.
Вглядевшись в красивое лицо Данько, я заметил, что оно бледно, а лоб покрыт капельками пота.
— Опустите руку, — сказал я, поскольку Данько все еще продолжал держать ее у козырька.
Когда майор выполнил мою просьбу, я заметил, что правая рука его от запястья до локтя подозрительно толста.
— Давно из госпиталя?
— Час назад.
— Какое же решение относительно вас принял подполковник Грозов?
— Я прибыл после излечения из госпиталя, доложил об этом командиру полка и попросил разрешения принять свой второй батальон. Он не разрешил.
— Мотивы? — спросил я, поглядывая на его руку, которую он теперь старался спрятать за спину.
— Командир полка считает, что я недостаточно здоров, хотя, как мне известно, — Данько саркастически улыбнулся, — медицинского института и даже фельдшерских курсов он не кончал.
Я решил проявить терпимость.
— И я, товарищ майор, не кончал ни медицинского института, ни фельдшерских курсов, однако вижу, что на правой руке у вас гипс. А командиру батальона, сами знаете, случается и ползать, и стрелять, и действовать в рукопашной…
