– Руфь была очень доброй. Её история прекрасна и чиста, и мы прощаемся с ней. Руфь уходит по дороге света, не отягощённая злом, которое преследовало её до последних дней.
Тания распускает завязки на мешочке и переворачивает его. Пустой мешочек передают из рук в руки. Некоторые прижимают его к груди, другие подносят к губам.
– По старой традиции мы приветствуем новую жизнь даже перед лицом смерти. И потому, с благословения старейшин… – Тания смотрит на меня и идёт в мою сторону: – Это тебе, Леора. Мы знаем, что Руфь считала тебя своей младшей сестрой. – Она вкладывает мешочек в мои открытые ладони. – Мы передаём тебе надежды Руфи и уверяем, что будем любить тебя так же, как любили Руфь. Она бы этого хотела.
Я не знаю, что сказать. Это огромная честь и священный дар. Я чувствую себя частью города даже сильнее, чем два дня назад. Меня приняли по-настоящему. Мне не только разрешили остаться в Фетерстоуне, но и позволили как равной участвовать в традициях и древних обрядах. Мне, отмеченной, из стана врагов, позволено искупить грехи. Я крепко держу мягкий кожаный мешочек, и он уже оттягивает мне руки – он полон. Полон надежд. Окружающие надеются, что я приму их верования и подчинюсь правилам и обрядам. Меня как будто заманили подарком в клетку, и, пока я собираю в мешочек камни, чтобы заплатить выкуп, я останусь в рабстве. Я держу кошель осторожно, как живое существо.
Тания, выступая вперёд, громко произносит:
– Руфь! Наша мать, сестра, подруга! Мы провожаем тебя в иной мир. Мы отпускаем тебя с нашим благословением и уверенностью, что в твоём новом жилище трава будет зелёной, вода – чистой, а солнце согреет тебя теплом своих лучей.
С каждым словом Тании мы всё выше поднимаем руки, открытыми ладонями к небу, и наконец застываем в тишине. Наши руки смотрят в небо, наши сердца разбиты от горя.
И в это мгновение, когда жизнь и смерть смешались, тишина разлетается, как осколки разбитого зеркала.
В город возвращаются всадники.
Это чудо, иначе и не скажешь, – прощальный подарок от Руфи. Еда. Мы садимся, не сходя с места, и едим. У меня в глазах стоят слёзы, и я не знаю, плачу ли я по Руфи, радуюсь ли, что сейчас поем.
– Выпьем за Руфь! – восклицает кто-то.
Семьи усаживаются тесными кружками и принимаются за еду. Некоторые встают на колени рядом с телом Руфи и высоко поднимают чаши с вином.
У меня в руках сыр и хлеб. Самый настоящий сыр! Я откусываю хрустящую корочку и вдыхаю нежный аромат. Под корочкой хлеб мягкий и сладко-солёный, наполненный пузырьками воздуха. Неподалёку Сана, предводительница охотников, снимает шляпу и встряхивает локонами. Тания что-то тихо говорит ей – наверное, рассказывает, что у нас произошло. Я ищу в душе воспоминания о том, как я злилась, узнав, что пустые грабят Сейнтстоун, и отстранённо думаю, напали ли всадники на больницу. Сейчас это совершенно не важно. Меня захлестнула благодарность к охотникам. Они рисковали, были готовы жертвовать собой, чтобы привезти нам – и мне! – еды.
В свете костра Сана находит меня взглядом и приветственно кивает. Мамина лучшая подруга. Они были как мы с Верити, только Сана не предавала Миранду.
Когда все едят, удобно устроившись у костра и весело переговариваясь, всадники привязывают лошадей и подходят к огню. Кто-то встаёт и разливает вино в подставленные стаканы. На лицах расцветают улыбки, с губ срываются слова искренней благодарности.
Ночью я сплю плохо, как часто со мной бывает, то и дело просыпаюсь. Короткие сны, как кусочки мозаики, не складываются в общую картину.
Галл будит меня утром, тряхнув за плечо. Я медленно просыпаюсь, не сразу понимая, что происходит.
– Отец говорит, что тебе нужно идти в Дом старейшин. За тобой прислали. Завтракать будем, когда ты вернёшься.
Завтрак. Какое до неприличия прекрасное слово! Я торопливо натягиваю одежду и спешу в центр города, протирая по пути глаза. Интересно, зачем я понадобилась старейшинам, да ещё в такую рань? Дверь Дома старейшин полуоткрыта, и, вежливо постучав, я вхожу, не дожидаясь ответа.
