Мой друг Шерлок Холмс давно советовал мне не бояться предать огласке цепь невероятных событий, относящихся к делу профессора Пресбери. Тем самым, считал он, удастся навсегда покончить со скандальной молвой, двадцать лет назад распространившейся в университете и все еще продолжающей будоражить научную общественность Лондона. Однако случилось так, что лишь сейчас у меня появилась возможность изложить эту историю, расследованную Холмсом в последние годы его практики. Подробности о том, что произошло, долго хранились у меня в сейфе рядом с прочими многочисленными записками о приключениях моего друга — но наконец я получил разрешение их опубликовать. Однако даже теперь я должен быть предельно осторожен в изложении фактов.
Итак, в воскресенье вечером, в начале сентября 1903 года, мне доставили от Холмса вполне обычную для него краткую записку: «Явитесь тотчас же, если это возможно. Если невозможно — то явитесь все равно! Ш. X.».
Наше с ним общение в те времена происходило весьма своеобразно. Я был одной из его привычек, стойких и долговременных — наряду со скрипкой, крепким табаком, прокуренной трубкой, разного рода справочниками и другими его привязанностями — возможно, более неприятными. Время от времени Холмс должен был предпринимать рискованные действия и ему требовался надежный человек, которому он мог бы полностью довериться, — именно таким человеком и был я. Но нуждался он во мне и для другого: для шлифовки своих логических способностей, поскольку его мысль работала четче в моем присутствии. Ему нравилось, как бы обращаясь ко мне, размышлять вслух. При этом его рассуждения по большей части не требовали моей реакции — он мог бы с таким же результатом адресовать их, предположим, кровати. Но все же, превратив меня в объект собственной привычки, он начал испытывать необходимость в таком слушателе, как я, и в моих нечастых репликах. Вполне допускаю, что ему была не по вкусу педантичная медлительность моего ума, хотя именно благодаря ей догадки и открытия вспыхивали в его голове особенно быстро и ярко. Вот к этому и сводилась моя роль в нашем приятельском тандеме…
Когда я появился в доме на Бейкер-стрит, Холмс как раз пребывал в раздумье: нахмурившись, он погрузился в свое кресло, задрав высоко колени и без конца затягиваясь своей вечной трубкой. Было очевидно, что моего друга не на шутку занимает какая-то весьма серьезная проблема. Кивнув мне на старое кресло, в котором я обычно любил сидеть, он без малого полчаса не давал никак понять, что замечает мое присутствие. И наконец встрепенулся, будто стряхивая с себя отчуждение, и, улыбаясь, сказал с привычной легкой иронией, что рад опять видеть меня в нашем общем — когда-то — доме.
— Надеюсь, вы, дорогой Ватсон, не будете на меня в претензии за мою рассеянность. Сегодня мне дали знать об одном поразительном случае, который волей-неволей заставляет поразмыслить на отвлеченные темы. Я, например, всерьез задумался над тем, не сочинить ли мне что-то вроде небольшой монографии о полезности собак в работе детектива.
— Простите, Холмс, но здесь не будет ничего оригинального, — возразил я. — Допустим, ищейки…
— Нет-нет, Ватсон, роль ищеек, конечно же, и так ясна. Однако есть и другая сторона, более деликатная. Вы, должно быть, не забыли то самое дело — которое вы, при вашей страсти к сенсациям, обозначили как «Дело о Медных буках», — когда мне удалось, изучая психику ребенка, сделать вывод о преступном складе ума его родителя, казалось бы, такого почтенного и добропорядочного?
— Да, отлично помню.
— Аналогично я выстраиваю и свои размышления о собаках. В любом псе, как в зеркале, видна атмосфера, преобладающая в семье. Скажите, вам когда-нибудь встречалось беззаботно-веселое животное, живущее в несчастной семье, либо, напротив, унылое — живущее в благополучной? У злого хозяина и собака кажется бешеной; у опасного хозяина и пёс непременно опасен. Когда меняется настроение пса, по этой перемене без труда можно судить о настроении хозяина.
Я с ним не согласился:
— Ну, Холмс, это уж чересчур. Ваши аргументы, по-моему, взяты с потолка.
Он набил трубку и вновь опустился в кресло, никак не отреагировав на мои слова.
— На практике все сказанное мною имеет самое непосредственное отношение к проблеме, которой я сейчас занимаюсь. Она для меня — как запутанный клубок, в котором приходится искать конец нити, чтобы, потянув за него, распутать весь клубок. Один из главных путей отыскать этот конец — это прежде всего ответить на вопрос: почему овчарка профессора Пресбери, его преданный пёс Рой, то и дело стремится укусить своего хозяина?
Я откинулся на спинку кресла, ощущая разочарование: из-за подобной мелочи он отвлек меня от работы! Холмс коротко глянул на меня:
