Чемизову Шошин вдруг показался каким-то потертым, а его добродушие — глуповатым.
— Сейчас наступает век атома! — Грузинцев стоял по другую сторону костра, и пламя скрывало . его до пояса. Говоря, он взмахивал над пламенем руками. — Да вы понимаете, что это значит, если человеку удастся создать корабль, который унесет его на Марс и вернет обратно?
— Если бы да кабы, да во рту росли бобы.
— Нет, если петух ударился в жир — режь его, — махнул рукой Грузинцев.
Шошин любовно раскладывал на газете закуски, откупоривал бутылку.
— Зуб без боли вырвать не можем, а об луне хлопочем!
— С ним без толку говорить!
— Все равно, что в ступе воду толочь! — мягко и добродушно рассмеялся Шошин. — Я вас попрошу, подайте, пожалуйста, хлеб, если это вас не затруднит! — сказал он Чемизову. Тот старался не смотреть на Шошина. Такую минуту испортил.
Грузинцев вынул часы.
— Осталось десять минут, — пробормотал он и весело, пристально уставился в лицо Шошина, не видя его. Чемизов поднялся, сбросил плащ и кепку.
— Как раз в это время, надо полагать, и чаек вскипит, — сыпал словами Шошин. — А вообще-то, братцы, конечно, все это потрясающе, вся эта небесная механика, будь она неладна! Взбудоражила она, опьянила род человеческий. Как это Циолковский сказал: «Человек не останется вечно на земле». Ишь ты, ишь ты, сияет, как масленый блин, — показал он на луну.
Чемизов и Грузинцев молча смотрели то на нее, то на часы.
И на улицах Парижа толпы прохожих зачарованно смотрели на луну. А она плыла над Европой во всей красе и блеске. Приемники были включены на полную мощность. Возбужденные люди бродили по улицам.
И на улицы Лондона тоже высыпали люди. В автобусах и поездах, на стадионах и в кафе, у кинотеатров и в порту только и говорили о мчащемся луннике. В их мелочные будни ворвалось крылатое чудо...
Шошин, кряхтя, приговаривая: «Эх, старость — не радость», — поднялся и, попыхивая папироской, тоже уставился на луну. Слышен был тоненький, как волосок, писк в закипающем котелке. Щелкая, выскакивали из фыркающего костра угольки. Стрелка часов ползла. Сердце дятлом долбило в грудную клетку.
— Все! Прилетела! — проговорил Грузинцев и стиснул Левин локоть.
Чемизов представил, как сверкающая ракета вынеслась из пространства. Взметнулся столб пламени, содрогнулась лунная поверхность. И все это без звука.
Страшный безмолвный удар! Без воздуха не рождаются звуки.
— Хоть бы взблеснула чуть-чуть! — радовался и Шошин. — А то покупаешь кота в мешке. Ишь сияет, как ни в чем не бывало! Ах ты, холера! — вскрикнул он и вдруг сорвался с места. — Чай-то я заварить забыл! Будьте любезны, не сочтите, пожалуйста, за труд, подбросьте в костерик хворосту!
Чемизов скрипнул зубами.
Молоденькое море выбросило волну и брызнуло в костер. Луна уже уползла за березы. Голые тонкие ветки перечертили ее, словно поймали в сеть.
Лева Чемизов бесшумно сел у костра и вытащил блокнот, боясь растерять ощущение образа времени, порыва времени, которые он уловил в этой ночи и которых не хватало его очерку...
Так он встретил 14 сентября 1959 года.
Неделя, проведенная в Москве, была незабываемой. Чемизов ездил с поэтами на завод, участвовал в книжном базаре. В газете о его стихах появилась добрая статья. Его пригласили выступить по радио и телевидению.
Чемизов даже растерялся от такого щедрого внимания. Но когда чуть ли не все солидные журналы начали звонить ему в гостиницу и просить очерки о Сибири, он понял, почему им интересовались. Людей волновало освоение громадного, живописного края. Знаменитые сибирские стройки гремели на всю страну. В Сибирь двинулась молодежь, переезжали институты, академики — все написанное об этом ценилось. А тут появился молодой сибирский поэт и газетчик, который мог интересно рассказать о своем крае. Как же упустить такого человека? У Чемизова журналы приняли к печати два его очерка. Один из них назывался: «Луна, море и человек».
На прощанье Лева угостил ужином новых московских друзей. В зале ресторана очень высоко, точно под куполом собора, висели огромные люстры. Приятели о чем-то говорили весело и шумно. А Лева не торопясь пил холодное шампанское из отпотевшего бокала и думал о том, что люди сделали для него слишком много, что без них не праздновать бы ему встречи с мечтой. Люди выучили его, выкормили, сказали столько добрых слов, столько раз протягивали ему руку, что едва ли хватит у него таланта рассчитаться за все это. Ласковыми, влажными глазами смотрел он на новых товарищей.
