Ася больше не стала слушать. Потрясенная грубостью директора, она вырвалась из кабинета и растерянно остановилась в коридорчике.
У толсто заросшего инеем окошка, присев на корточки, курили Космач и сторож Бянкин. Ася ясно услыхала, как Бянкин проговорил певуче, бабьим голоском:
— Эх, милый! На легкой копейке далеко не уедешь!
Ася увидела волчью шапку и пучки сена, торчавшие из дыр на задниках валенок.
— Где сядешь, там и слезешь, — согласился Космач, хлопнув рукавицей из оленьей шкуры.
Асе показалось, что они говорят о ней.
У крыльца стояла пестрая, заиндевевшая корова. Жуя свою жвачку, она равнодушно и тупо посмотрела, на выбежавшую Асю, пустила струи пара из ноздрей и медленно отвалила от крыльца, как пароход от пристани.
Ася, стараясь унять дрожащие губы, пошла в райком комсомола.
В двух комнатах райкома жарко трещали две железные печки.
Секретарь, боевой, шустрый и белобрысый Сергей Корнеев, весело уговаривал ее.
— Ты не волнуйся, дружба! Побереги нервы. Правда всегда восторжествует. Не виновата — значит, не виновата. Разберемся. И не преувеличивай! Молодость — она всегда преувеличивает. А с Татауровым тоже нужно считаться. Тяжелый характер, часто грубит, орет, но работник замечательный. Да ведь в жизни ничего гладенького не бывает... Вот тебе бумага, вот ручка — строчи заявление, а я все это дело распутаю!
От его веселого, дружеского голоса Асе стало легче. Она села за длинный стол, покрытый кумачом и заваленный подшивками газет. Из-за того, что волновалась и торопилась, Ася делала ошибки, фразы получались неуклюжими, а слова никак не хотели выразить то, что у нее было на душе.
Пока она писала, Корнеев с кем-то говорил по телефону о поездке в Читу, о каком-то фельетоне в молодежной газете и над чем-то хохотал, потряхивая светлым чубчиком, забавно морща вздернутый нос.
Наконец Ася кое-как закончила писать заявление.
— Ну вот, а теперь крой домой, отдыхай, а я разберусь, — громко сказал Корнеев. — В жизни ничего нет страшного, дружба. Грустное и страшное люди сами себе придумывают. Надо на вещи просто смотреть. Не усложняй! Приходи завтра!
Ася ушла окрыленная. «И правда, я все преувеличила, сгустила, — подумала она. — Не такие уж люди плохие. И душевных много!»
На другой день двинулась целая вереница упряжек. Ее вел маленький Гриша. Кеша остался искать двести потерявшихся в тайге оленей.
Ехали не быстро, и Славка при свете уже могла приспосабливаться к прыжкам нарт.
Пробирались к угрюмому, заваленному снегом Удоканскому хребту. Здесь тайга не была пышной и густой. Холода мучили деревья, обгрызали ветви. На лиственницах они были редки и скрючены, обросли мхом.
Нарты часто плыли по глубокому снегу. Задние серые олени, открыв рты, пыхтели Славке в уши, касались мордами ее головы. Она оглядывалась и видела ветвистые, точно обросшие коротким мхом, замшевые рога, на тонких, проворных ногах мелькали широкие черные копыта. Они натерлись о снег и блестели, как новые галоши. Анатолий махал ей, что-то кричал. Она улыбалась, кивала, и ей хотелось перебежать к нему на нарты и ехать долго-долго. Весь день. И даже несколько дней.
Ее белые олени с красивыми черными глазами, похожими на Асины, иногда бросали ей в лицо ошметки снега. У ее оленей были палевые, блестящие копыта. «Белый олень! Белый олень!» — радостно повторяла она про себя. С передних нарт пахло по морозу трубкой каюра.
Тайга тянулась очень дикая, без следов человека. Иней на ветках был такой длинный и твердый, что вся тайга будто обросла стеклянными шипами. Они сверкали на солнце.
Выехали на речку и понеслись по льду. Нарты подпрыгивали на кочках, раскатывались на поворотах боком. В лицо Славки клубился парок из горячих оленьих ноздрей. «Что такое любовь?! — спросила она себя. — Это дружба и плюс еще что-то. А что?» Нарты резко накренились, и Славка покатилась в сугроб. Снег набился в рукава, хлынул в пылающее лицо, залепил глаза. Славка поднялась. А к ней уже бежал Колоколов.
— Не ушиблась?
— Нет, наоборот! — закричала Славка и тут же засмеялась над нелепым ответом. Она хотела сказать: «Нет, мне весело! Мне хорошо жить! Я рада видеть и тебя, и оленей, и тайгу, и маленького каюра, быстрого, как олень!»
Колоколов стряхивал с нее меховой рукавицей снег. Он даже присел и обмел ей унты. А она стояла неподвижно и смотрела на белых оленей, но сама видела только его, озорного, веселого. И вдруг она вздрогнула: от мороза с гулом лопнул лед. Трещина со свистом, как черная молния, распорола реку поперек.
И снова неслись нарты, и неслись по снегу рогатые синие тени оленей. С обрывистых берегов склонялись, валились через речку друг на друга осины, березы. Летом они бороздят ветвями текущую хрустальную воду. А сейчас эти обвисшие ветви вмерзли в лед. Иногда упряжки пролетали под ними, как под снежным сводом. С него сыпались прозрачные звездочки мороза.
