К нему подбежали Грузинцев, Космач, Палей. Подхватили вьюки, стали гнать лошадь в нужную сторону. Воронко тяжело поводил боками, обезумевшие глаза его выкатились.
— Ишь ты какой нервный! Прямо психопат! Но-о, кляча! — закричал Космач и замахнулся, дернул повод. Воронко, разбрызгивая грязь, вырвал из болота передние ноги, но тут же повалился на бок, под ним затрещала гнилая колодина. Хрипя, заваливаясь на вьюки, он бился, дрыгал в воздухе грязными ногами.
Славка и Ася испуганно смотрели, как хлещется по кочкам большое животное, нелепо задрав ноги, вытаращив глаза, оскалив зубы.
Поднять Воронко так и не смогли. Грузинцев велел развьючивать коня, а сам сделал несколько кругов по болоту, отыскивая место посуше. Потом взял за повод большого рыжего коня с гордо поднятой головой, огладил его, называя ласковыми именами, и повел. Рыжко шел спокойно. Вот он провалился задними ногами, сел на кочки. Грузинцев не стал его тянуть. Рыжко, всю жизнь служивший геологам, умелыми прыжками, иногда проваливаясь по брюхо, миновал трясину и, огромный, могучий, вымахнул на сухое место. Грузинцев опять ласково огладил его, обтер пучком травы. Рыжко был любимцем геологов.
С буланой круглой кобылы, когда она стала рваться из трясины, вьюки сползли набок. Пришлось развьючивать и ее.
— Но-о! Одры! — замахнулся на коней обозленный Космач.
— Не пугай, — остановил Грузинцев, — при чем тут они?
Поднявшись на водораздел, остановились отдохнуть.
Обессиленная Славка упала в траву; ладонью смахнула пот с лица, вытащила из кармана рюкзака баклажку, присосалась к ней. Налитый чай был теплый и не утолял жажду.
— Выдохлась? — спросила Ася, садясь рядом.
Славка пожала плечами. Ася украдкой пристально посмотрела на нее.
— Знаешь, я шла, а сама все думала... — заговорила Ася. — Ведь, может быть, с сотворения земли этих сопок не касалась лопата. Да, наверное, и человек-то впервые идет по этим дебрям. И это мы! Вот судьба геологов!
— Охотники и приискатели всюду бродили, — безразлично ответила Славка.
Разговор опять не завязался. Славка растянулась на траве, устало закрыла глаза. Ветер трепал ее волосы, охлаждал разгоряченное тело. Через минуту она села, охватила руками поджатые колени, с тоской посмотрела в ту сторону, где осталось Чапо. Перед ней раскинулись несказанные просторы гористой земли, охваченной буйством трав и цветов, буйством таежных дебрей. Над ней размахнулось синее небо с плывущими облаками. Из-за дальних сопок ползли острова, архипелаги, целые кавказские хребты кучевых облаков с ослепительно белыми вершинами. Парил далекий коршун — хозяин величавых просторов.
Славка смотрела в ту сторону, где осталось Чапо. «Ку-ку, ку-ку», — о чем-то кричала ей кукушка.
Широкий склон сопки, кое-где заваленный обгоревшими стволами, весь был в саранках. Будто загорелась сухая трава и всюду вспыхивали, бежали под ветром язычки пламени. Они облизывали обугленные лежащие стволы.
Ася хмуро взглянула на сгорбленную Славку, вспомнила, что сохранилась Палеева конфета.
— Бери, — сказала она.
Славка разломила конфету, половину вернула. Нехотя посасывая конфету, опять загляделась вдаль.
— Вчера Космач наткнулся на медведя, — как можно веселее сказала Ася. — Прямо в одежде бухнулся в Чару и уплыл на другой берег.
Славка долго молчала и наконец лениво промолвила:
— Представляю, как улепетывал...
И опять замолчала. Сорвала лиловый кукушкин башмачок, сунула стебель в рот, смотрела на облака.
Ася выщипывала траву, пальцы ее вздрагивали. Пролетел длинноклювый бекас. Развернутый веером хвост и машущие крылья странно звучали в полете, точно тоскливо блеял барашек.
— Как-то теперь у нас дома... Папа, наверное, в поездке... А мама... Помнишь, нальет холодное молоко, а чашки отпотеют... На тарелке лиловые пирожки, промокшие от сока ягод... А на озере все наши ребята купаются. И может быть, говорят о нас: «Молодцы!» Они все дома сидят, а мы с тобой уже где побывали! Что видели!
Славка, насупясь, покусывала стебелек.
Ася помрачнела. Давно уже холодок отчуждения противным сквозняком струился между сестрами.
— Ладно! — вдруг решительно сказала Ася, ударив камнем о камень так, что брызнули бледные искры. — Возвращайся! Махни на все рукой, наплюй и возвращайся. В конце концов действительно, чем тайга хуже моря? Ты ее сегодня, милую, и ногами, и руками, и горбом своим испытала! — В голосе ее прозвучала злая насмешка.
— А что еще придумаешь? — холодно спросила Славка и стала завязывать рюкзак.
— Уж лучше возвращайся, чем так вот... Будто я испортила тебе всю жизнь. Каждую минуту чувствую себя каким-то извергом. Не нужно мне никаких жертв. Поняла? Не нужно! — Ася швырнула камень, и он яростно покатился вниз.
— Никто никому ничего не испортил, — сквозь зубы пробормотала Славка...
Грузинцев спрашивал новичков, как их настроение, как ноги, заставлял переобуваться. Веселый, свежий, несмотря на такую дорогу, подошел он и к сестрам.
— Ну, как дела? — спросил он и даже от одного его звучного голоса стало легче.
— Я... ничего... только чуть-чуть устала... — ответила Ася, стараясь не смотреть на Грузинцева.
