Вдруг в комнату будто ворвался сквозняк. Все задвигались, захлопали. Я поймал себя на том, что не слушаю начальника заставы, и в искупление своей вины начал азартно аплодировать. Аплодисменты вспыхнули с новой силой, а вслед за ними смех. Я понял, что сделал какую-то оплошность, и нагнулся к Иванову-второму.
— Чего они?
— Капитан тебя хвалит. Валяй, аплодируй, стоит!
От моих ушей, наверное, можно было прикуривать. Хорошо, что капитан заговорил уже о другом. Я не понял, касалось ли это нашей заставы или всех пограничников. Да, конечно, всех. Начальник заставы призывал бороться с настроениями, будто в век атома, в век покорения космоса, когда враг строит планы о сверхшпионаже, о глобально-космической агентуре, об электронной разведке, наша граница отжила свой век или отживает. Попробуйте оставить ее открытой хоть на одну неделю — и сразу полезет через нее всякая мразь, как земляные черви после дождя.
— Особенно хотелось бы сказать вот о чем, — возбужденно продолжал начальник заставы. — Граница не терпит равнодушных. Собственно, они нигде не нужны, а здесь особенно. Опыт подсказывает: большинство наших бед посеяно равнодушием. Невнимательно осматривает пограничник контрольно-следовую полосу, с прохладцей наблюдает с вышки, безучастно проходит мимо незнакомого человека, оказавшегося в подозрительной близости от границы, — и возмездие не заставит себя долго ждать. Была бы моя воля — я над всеми парадными и непарадными входами на заставах, в комендатурах, пограничных штабах и управлениях поднял полотнища со словами: «Сюда равнодушию вход категорически воспрещен!»
Капитан передохнул и, как мне показалось, стал печальнее.
— Вы сегодня изберете новое бюро. В него уже не войдут те, с кем мы через несколько дней распростимся, кто добывал заставе звание отличной. Мы часто ищем героев где угодно, только не у себя дома. А вот они, герои! Три года сурового напряженного труда. Его ничем не измерить, как нельзя измерить тепло человеческой души. И мне бы хотелось, чтобы наше комсомольское пополнение подхватило хорошие традиции ветеранов заставы и понесло дальше, как эстафету!
Вот теперь аплодисменты были бы к месту, а я вдруг загрустил. Рассудком понимал, что смена пограничников на заставе так же естественна, закономерна, как смена времен года, и все-таки не хотелось верить этому. Неужели через несколько дней мы останемся без сержанта Гришина, ефрейтора Железняка, рядового Чистякова?..
Должно быть, одному богу да старшине заставы известно, как пограничники умудряются ко дню демобилизации сохранить почти новыми сапоги, гимнастерки, брюки, да еще перешитые, подогнанные по фигуре. Как они, не выезжая в город, обзаводятся щеголеватыми чемоданами, электрическими бритвами и даже транзисторными радиоприемниками.
Старослужащие готовились к отъезду по-разному.
Сержант Гришин какой-то незнакомой походкой бродил по заставе, подравнивал безукоризненно выровненные койки, проверял смазку идеально смазанного оружия, наверное, в десятый раз рассказывал новому повару, как кормить людей, выходящих в горы, что им давать с собой. Составил план-календарь, где и в какое время посеять лук, редис, салат, петрушку, шпинат. Зачем весной держать солдат на одних крупах, когда уже в апреле можно иметь свою зелень?
Чаще других рядом с ним шагал Ратниек. И было странно видеть всегда улыбающиеся глаза Яниса потухшими.
Вечером сержант задержал меня в ленинской комнате.
— Секретаря-то теперь неудобно звать Иванов-второй? — пошутил Гришин. — Помогайте ему. Бюро у вас подобралось хорошее. Но имейте в виду, и обстановка усложнилась. Много людей увольняется с заставы...
Рядовой Чистяков перед отъездом разговорился, будто хотел наверстать упущенное за все три года. Мы дивились не только вдруг прорвавшемуся красноречию, но и необыкновенно тонкой наблюдательности, зрительной памяти. Он так отчетливо, с такими подробностями описывал горные маршруты, опасные подъемы и спуски, труднодоступные места, что мы забывали, где находимся: во дворе заставы или на господствующей вершине.
Ефрейтор Железняк надумал поставить на заставе паровое отопление. Он уже давно присматривался к лежавшим под навесом батареям и отопительному котлу. А строители не торопились: то мастеров нет, то труб нужного диаметра.
Капитан Смирнов тяжело вздохнул:
— Эх, Алеша, Алеша! Что бы твоей идее родиться хоть за месяц до окончания службы?
— Трубы только вчера нашел: в колхозе от парников остались. Отдают безвозмездно.
— И сумеешь?
— Сумею!
— Тебе не приходила мысль, сколько кубометров дров надо распилить, расколоть, чтобы, накормить эти прожорливые печи?
— Нет.
— Сколько уходит драгоценного времени на то, чтобы растопить их, поддерживать нужную температуру согласно Уставу внутренней службы и при этом не спалить заставу?
— Нет, — улыбнулся Железняк.
— И откуда мы отрываем это время? И что зима на носу? Слушай, останься на пару-тройку недель, а я утрясу вопрос с финансистами, чтобы заплатили, как вольнонаемному.
