И пришло мне в голову здесь поселиться и охотой жить. Вам никому зла не желал. Кабы не ранняя зима, не погиб бы Михаил Михайлович… Кто же знал? По моим расчетам, время было… И, опять же, пороху вам я оставил. Надеялся, дойдете до жилухи благополучно. А мне без муки да крупы зиму не протянуть. Опять же, дичи вам подложил в лабазе…
— Видели! Поменял, сукин сын!.. И с тех пор жил здесь?
— Жил. Место уж очень хорошее. Охотился, рыбу ловил, огород развел…
— Хорошо, значит, было?
— Смеетесь надо мной, Дмитрий Николаевич! Сколько раз думал руки на себя наложить. Негоже человеку одному. Я бы и не выдержал один… Столько лет! Одиннадцать скоро… Нет-нет, а с людьми встречался. Чукчи летом наезжают, оленей пасут. В одной фактории меня хорошо встречают… Погощу когда. Друг даже у меня есть — фельдшер. Вместе не раз охотились. Опять же, в населенном пункте знакомые… Догадываются, что у меня что-то не так, но никто пока не выдал…
— Как же мыслишь дальше жить, Алексей Харитонович?
— Аи сам не знаю! Не от одного меня зависит. Скажу только, Дмитрий Николаевич, что если меня теперь упрячут — не выживу! Отвык. Хотелось бы здесь дожить остаток жизни.
— А сколько тебе лет? Я уж забыл!
— На рождество сорок два стукнуло.
— Мой ровесник! А я не об остатке жизни думаю, а о второй ее половине. И тебе надо, Алексей, подумать. В тюрьму никто тебя не отправит. Об этом не думай. Налей-ка мне чайку.
— Подогреть надо, остыл, однако.
Мы пили чай, ели, разговаривали, вспоминали всякие случаи из жизни. Теперь рассказывал больше отец.
Так прошло два дня, и пурга совсем стихла. Отец подробно расспросил Абакумова, как он выращивает свой огород и можно ли его увеличить, чтобы хватило овощей для нашей станции.
— На год хватит! — уверил повеселевший Абакумов. Между прочим, отец спросил:
— А не пустил ли ты здесь корней, Абакумов?
— Здесь хорошо! Полюбились мне эти места. Или старость подходит?..
— Старость лет через тридцать подойдет. Теперь только и начнется твоя новая жизнь, Алексей. Но за нее еще придется побороться.
Абакумов напряженно посмотрел на отца, но тот уже заговорил о другом.
Как только стихла пурга, отец попросил Абакумова свезти на полярную станцию письмо. Теперь там уже хватились нас и тревожились. Начнутся поиски, чреватые новыми несчастными случаями. К тому же отец очень беспокоился за Ермака.
Абакумов охотно согласился и стал собираться в путь. Но не успел он одеться, случилось неожиданное.
Кто-то подъехал верхом на лошади. Я хотел выскочить навстречу, потому что узнал через окно Кэулькута, но отец велел мне спрятаться на печку и сам укрылся одеялом с головой.
Кэулькут вошел без стука, заиндевевший с мороза, нагруженный кладью, как дед-мороз. Смущенный хозяин принял у него мешок и помог ему раздеться. И тогда Кэулькут увидел отца с выдвинутой вперед челюстью и буквально обмер. В жизни не видел, чтобы человек так смутился. Он готов был сквозь землю провалиться.
— Здравствуй, Кэулькут! — сказал отец, будто ничего не случилось. (Челюсть стала на место.) — Нашелся ли Ермак?
— Однако, нашелся. Сам явился на вертолете. Пургу пережидал в фактории. Пропеллер чинил — обледенел сильно, поломался. Теперь тебя ищет.
— Ты тоже меня искал?
— Да, искал тебя! — обрадовался подсказке Кэулькут.
— Спасибо за поиски. А в мешке что?
— Так… всякие вещи…
— Зачем? Для кого? Может, подарки Алексею Харитоновичу?
— Вот-вот. Однако, однако, подарки… Думаю, один живет, дай снесу ему подарки.
— Вот и молодец, хороший человек! Покажи свои подарки. Ну, ну, выкладывай на стол!
Расстроенный Кэулькут дрожащими руками стал вытаскивать «подарки».
Это был приемник «Родина» с питанием (мы пришли в восторг, особенно отец, так как он скучал без «последних известий»), пачек десять чая, сахар, крупа…
Абакумов незаметно подмигнул Кэулькуту: дескать, не волнуйся, рассчитаюсь. Кэулькут повеселел. Пока он пил чай (чашек двадцать!) и ел оленье мясо, отец быстро написал письмо Ангелине Ефимовне.
Мы уговаривали Кэулькута отдохнуть, но он отказался наотрез и, едва напившись чаю, уехал. Я нарочно не пошел его провожать, чтобы Абакумов с ним «рассчитался».
Отец был рассержен.
— Видишь, какой добрый дядя! — сказал он о Кэулькуте. — Та же спекуляция. Сдерет с него мехом за полцены, потом сдаст государству пушнину как свою, за полную стоимость. Он ведь тоже охотник. Дай только время, вернусь на плато, так его пропесочим!
— Тогда Алексей Харитонович останется без сахара, без чая, — нерешительно возразил я.
— Теперь не останется! — уверенно бросил отец. Когда Абакумов проводил гостя, мы с ним стали устанавливать приемник.
Отец давал советы лежа.
Абакумов заметно приободрился. Он верил, что жизнь его теперь переменится к лучшему. «Дмитрий Николаевич поможет». Но временами на него находили сомнения, и тогда он мрачнел.
Он как мальчишка радовался приемнику. Когда в избе раздался голос диктора: «Говорит Москва, московское время…» — на глазах Абакумова выступили слезы. Давно бы ему приемник достать!..
Мы почти весь вечер слушали радио. Когда я уже лег спать, отец подозвал Абакумова.
