Шёл как-то Фёдор Иванович со своего Новинского бульвара к поэту. У театра «Парадиз» (Б. Никитская, 19) к нему приблизился человек с окладистой седой бородой, в широкополой мягкой шляпе, в крылатке и поношенном платье. Неожиданно для артиста он бухнулся ему в ноги. Фёдор Иванович остановился, подумав, что перед ним сумасшедший. Но на него смотрели ясные голубые глаза, в которых угадывалось отчаяние человека, потрясённого горем.
– Господин Шаляпин! – взмолился старик. – Вы – артист. Все партии, какие есть на свете, должны вас любить. Только вы можете помочь мне в моём великом горе.
Фёдор Иванович поднял старика и стал расспрашивать, что случилось. Оказалось, что его сыну угрожала смертная казнь, хотя никакой вины за ним не было – всю войну тот числился прапорщиком запаса, в боевых действиях не участвовал ни на чьей стороне.
– Старик клялся, что сын его ни в чём не повинен, – вспоминал Шаляпин, – и так плакал, что у меня разрывалось сердце. Я предложил ему зайти через два дня и в душе решил умолять кого надо о жизни арестованного, как старик умолял меня.
К Демьяну Бедному (тот жил в Кремле) артист пришёл настолько возбуждённым, что поэт заволновался:
– Вы выглядите нездоровым.
Шаляпин только махнул рукой.
И тут он увидел знакомую фигуру Якова Петерса, отозванного 15 августа из Петрограда в Москву. Д. Бедный пояснил:
– Вот Петерс приехал «регулировать дела». А я думаю, куда Петерс ни приезжает, там дела «иррегулируются».
Фёдор Иванович очень обрадовался этой неожиданной встрече и рассказал чекисту о старике у театра «Парадиз»:
– Сердечно прошу вас, товарищ Петерс, пересмотреть это дело! Я глубоко верю этому старику.
Петерс обещал. И через два дня на Новинский бульвар пришёл радостный старец с освобождённым сыном. Из разговора, последовавшего после изъявления благодарности, Шаляпин узнал, что его неожиданный проситель был до революции прокурором Виленской судебной палаты, а сын его – музыкант. Бывший прокурор сиял от счастья видеть как бы вновь обретённого сына.
– Я чувствовал, – говорил Фёдор Иванович, – что старик из благодарности отдал бы мне свою жизнь, если бы она мне понадобилась. Спасибо Петерсу. Много, может быть, на нём грехов, но этот праведный поступок я ему никогда не забуду.
«Рейдеры». Для поддержания своего материального положения С. Есенин и А. Мариенгоф решили открыть книжную лавку. Две писательские лавки уже существовали – Осоргина и В. Шершеневича. Первая из них находилась в Леонтьевском переулке и содержалась солидными старыми писателями. Интеллигенты с чеховскими бородками выходили из лавки со слезами умиления.
Вторая писательская лавка располагалась в Камергерском переулке, за её прилавками стояли В. Шершеневич и А. Кусиков. По воспоминаниям Мариенгофа, Вадим всё делал профессионально: «Стихи, театр, фельетоны; профессионально играл в теннис, острил, управлял канцелярией, говорил (но как говорил!)».
Словом, конкуренция была серьёзная, но это не смущало имажинистов. Просидев десяток часов в приёмной Московского совета, они получили от Л. Б. Каменева разрешение на открытие лавки. Сразу же встал вопрос о помещении. Нашли подходящий дом на Б. Никитской, рядом с консерваторией. Но возникли трудности: у имажинистов был ордер на помещение, а ключи от него находились у «старикашки», сотрудника консерватории. Поэтому в Моссовете их предупредили:
– Раздобудете ключи – магазин ваш, не раздобудете – суд для вас отбирать не будет. А старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатом от Анатолия Васильевича Луначарского.
Стали караулить старика. На четвёртые сутки он появился; тряся седенькими космами, вставил ключ в замочную скважину. Есенин ткнул Мариенгофа в бок:
– Заговаривай с убогим.
– Заго-ва-а-а-ривать? – глаза у Анатолия полезли на лоб. – О чём я буду с ним заговаривать?
– Хоть о грыже у кобеля, растяпа!
Второй тычок был весьма убедителен, и Мариенгоф, сняв шляпу, заговорил:
– Извините меня, сделайте милость… обязали бы очень, если бы… о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трёх словах…
– Что-с?
– Извольте понять, ещё интересуюсь давно контрапунктом и…
Есенин одобрительно кивал головой, и ключ в замке покоился только то мгновение, когда старик сочувственно протянул Мариенгофу руку.
– Готово! – возгласил Сергей.
Старик пронзительно завизжал и ухватил Есенина за полу шубы, в кармане которой исчез ключ. Сурово отведя руку хозяина дома, он ткнул ему в нос бумагу с фиолетовой печатью. Так в ноябре 1919 года появилась книжная лавка имажинистов, или книжный магазин Московской трудовой артели художников слова – утлое судёнышко надежды на материальное благополучие.
«Мне не везёт в театре». Находясь в Чистополе, Б. Л. Пастернак очень сблизился с молодым драматургом А. К. Гладковым. Возвратясь из эвакуации в Москву, Борис Леонидович обрадовался неожиданной встрече с ним. Она произошла на Большой Никитской улице, носившей тогда имя А. И. Герцена, в начале июля 1943 года.
– Ну, как ваши театральные дела? – сразу придал поэт встрече деловой характер.
