– Гляди, гляди! – воскликнул Саврасов, сразу как-то помолодев. Глаза его загорелись, и он ткнул Гиляровского в бок, правой рукой показывая на крышу церкви на углу Петровки. По крыше сползала лавина снега, а на ней сидела ворона, что-то торопливо долбившая клювом. Часть лавины оторвалась и рухнула на тротуар. Ворона поднялась и уселась на жёлобе крыши, с которого с удивлением поглядывала на упавший снег.
– Какая прелесть! – воскликнул художник.
– Пойдёмте, – опять позвал его Гиляровский.
– Лучше бы в трактир. Да вот деньги-то… – и Саврасов опять зашарил в кармане.
– Денег у меня тоже нет, – солгал Гиляровский.
Алексей Кондратьевич ещё поупрямился, но пошёл. Приёмом остался доволен. За столом вспоминали журналы, в которых работали, выставки, художников. Гиляровский снабдил Саврасова тёплой одеждой и обувью, потихоньку опустил в карман презентованного художнику охотничьего пиджака из бобрика серебряную мелочь; настоятельно просил Алексея Кондратьевича заходить ещё, но…
– Он радостно обещал, но ни разу не зашёл, – и никогда больше я его не встречал, слышал только, что старик окончательно отрущобился и никуда не показывается. В моём альбоме он нарисовал весну… избушку… лужу… грачей. И вспоминаю я этого большого художника и милого моему сердцу человека каждую весну – когда грачи прилетают.
Жертва моды. Фаина Георгиевна Раневская вспоминала о днях юности:
– Тогда ещё в моде были обмороки, и я этим широко пользовалась.
«Тогда» – это в 1916 году, то есть почти в самом начале прошлого века. Но на это надо заметить, что среди женской половины человечества обмороки довольно широко использовались и раньше. Сохранился, например, рассказ о том, что императрица Жозефина «упала» в обморок, когда Наполеон сообщил о своём решении развестись с ней.
«Наполеон обратился ко мне, – вспоминал де Боссе:
– Достаточно ли вы сильны, чтобы поднять Жозефину и отнести её по внутренней лестнице в её покои, так как она нуждается в отдыхе и уходе?
С помощью Наполеона я поднял её на руки, а он, взяв со стола свечу, открыл дверь салона и стал светить мне. Дойдя до лестницы, я заметил Наполеону, что она слишком узка и, сходя по ней, я рискую упасть. Позвав дежурного, Наполеон отдал ему свечу, а сам взял Жозефину за ноги, чтобы помочь мне. Почувствовав усилия, которые я употреблял для сохранения равновесия, императрица шепнула мне:
– Вы слишком прижимаете меня.
Тогда я понял, что нечего опасаться за её здоровье и что она ни на минуту не теряла сознания».
Мода на обмороки была распространена среди зажиточных и интеллигентских слоев населения. Молоденькие барышни «падали» в обморок от избытка чувственности и сентиментальности. Это была естественная защитная реакция организма на сильный раздражитель. Но нередко обмороки вызывались заурядными обывательскими желаниями добиться определенной цели. Женщины во все времена знали, что их сила в их слабости.
Но вернёмся к нашей героине.
– В тот день, – с улыбкой вспоминала Фаина Георгиевна, – я шла по Столешникову переулку, разглядывала витрины роскошных магазинов и рядом с собой услышала голос человека, в которого была влюблена до одурения, собирала его фотографии, писала ему письма, никогда их не отправляя, поджидала у ворот его дома. Услышав его голос, упала в обморок неудачно, расшиблась очень.
Случилось это в конце переулка, на его левой стороне, у кондитерского магазина, который существует и сегодня. Владела им тогда французская пара. Сердобольные супруги втащили Раневскую в здание, уложили на диван и влили в рот ложку крепчайшего рома, от которого она тотчас вскочила как ужаленная, но, увидев объект своего обожания, снова упала в обморок. А Он между тем спрашивал, не очень ли Она расшиблась.
Это была первая встреча великих артистов XX столетия – В. И. Качалова и Ф. Г. Раневской. Но только через восемь лет Фаина Георгиевна решилась списаться со своим кумиром. В 1924 году она напомнила Василию Ивановичу: «Пишет Вам та, которая в Столешниковом переулке однажды, услышав Ваш голос, упала в обморок. Я уже актриса – начинающая. Приехала в Москву с единственной целью попасть в театр, когда Вы будете играть. Другой цели в жизни у меня теперь нет и не будет».
Совершенно неожиданно и скоро пришёл ответ: «Дорогая Фаина, пожалуйста, обратитесь к администратору Ф. Н. Мехальскому, у которого на Ваше имя будут два билета.
Ваш В. Качалов».
С этого письма началась их дружба, о которой Фаина Георгиевна всегда говорила с трепетным чувством:
– Я так нежно его любила. Бывала у него постоянно, вначале робела, волновалась, не знала, как с ним говорить. Вскоре он приручил меня и даже просил говорить ему «ты» и называть его Васей. Но я на это не пошла. Он служил мне примером в своём благородстве.
