Родные и Пастернак знали о беременности заключённой и переживали за судьбу ещё не родившегося ребёнка (о его гибели им не сообщили). Поэтому когда Бориса Леонидовича вызвали на Лубянку, он прихватил с собой одеяльце для ребёнка. Вместо него следователь вывалил перед «враждебно настроенным писателем» горку его книг, подаренных Ивинской и изъятых при её аресте. Приговор Ольге Всеволодовне был относительно мягким (по тем временам) – пять лет лагерей строгого режима.
– С осени 1950 года, – говорила Ирина, – в нашу жизнь прочно входит маленькая поволжская республика Мордовия, Борис Леонидович тоже пишет в эту «весёлую» страну письма, но больше открытки – из соображений конспирации – от имени бабушки. Так и подписывается – «твоя мама».
Не забывал Пастернак и детей любимой (даже в острейших ситуациях). Осенью 1952 года у него случился первый инфаркт. Поэта привезли в Боткинскую больницу и пять часов держали в приёмном покое. Там он нацарапал на клочке бумаги записку М. К. Баранович, первой читательнице и переписчице многих его произведений, чтобы она достала тысячу рублей (указав, как и у кого) и отнесла их по такому-то адресу. «По нашему адресу», – уточняла дочь Ольги Всеволодовны.
…Весной 1953 года Ивинская вернулась в Москву по первой амнистии, проведённой после смерти Сталина. И всё началось сначала. Борис Леонидович регулярно наведывался в дом 9/11 по Потаповскому переулку, пока его не сразил второй инфаркт. После выздоровления встречи с Ольгой Всеволодовной проходили (не считая общественных мест) на Чистопрудном бульваре, так как Пастернак не мог подняться на шестой этаж в квартиру номер 18, которая была для него хотя и не первым, но любимым домом.
Учительница. С начала 1950-х годов Инесса Малинкович преподавала английский язык в 612-й средней школе. Она любила детей, и они отвечали ей тем же; с одной из девочек даже дружила. Это была Ирина Емельянова, дочь О. В. Ивинской, последней любви Б. Л. Пастернака. Как-то Ирина принесла в школу миниатюрное оксфордское издание Шелли с дарственной подписью поэта.
– Ого, – сказала учительница, – какие у вас друзья!
– А что? – спросила Ирина с вызовом. – Хорошие!
Малинкович согласилась с оценкой ученицы, и Емельянова говорила позднее:
– Это был уже диалог посвящённых. В то время моя мама за эту дружбу уже который год была в лагере[30], Борис Леонидович был предметом оголтелой травли, и я, признаваясь своей учительнице в подобном знакомстве, открывала тайный кусок своей личной жизни, за которую боялась. Но она одобрила меня, и с этой минуты кончилось моё детское одиночество.
И началась дружба с человеком высокой культуры и обширных знаний. После окончания занятий Ирина часто провожала учительницу в Фурманный переулок, где та жила. Запомнилось зимнее время года:
– Мы шли вдоль Чистых прудов, мимо катка, над которым заливалась Шульженко, горели заснеженные фонари, катилась весёлая, для меня тогда недосягаемая жизнь, и Инна настоятельно допрашивала: «А какие стихи вы любите? Гумилёва? Светлова? Ну, это всё побрякушки». Она читала мне другие, «настоящие» – Тютчева, Баратынского, Батюшкова. С её голоса я узнала эту поэзию. Её глазами увидела живопись – сначала в скромных чёрно-белых альбомчиках, потом в музеях. С её голоса узнала музыку.
К дому в Фурманном подходили в сумерки. Падал тяжёлый серый снег; это нравилось обеим, и, отвечая на немой вопрос ученицы, Инна говорила:
– Да, я тоже очень люблю, когда идёт снег. Так устаёшь от всяких видов человеческой деятельности, так радуешься, что вот происходит что-то, не зависящее от человека, – снег, дождь, метель.
…Любимой учительнице И. И. Емельянова посвятила очерк «О дудочнике с Фурманного переулка», в котором писала: «Она была из нашего круга – восторженная поклонница поэзии Бориса Леонидовича, моя наставница и подруга». И это трогает: многие ли из бывших школьников помнят своих учителей и отдают им должное? Нет. Это, к сожалению, нехарактерно для нас, что и отразил К. Г. Паустовский в пронзительном по задушевности рассказе «Простите нас!», к которому мы и отсылаем читателей.
На дворе была «оттепель». Под таким названием в историю нашей страны вошёл период правления первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР Н. С. Хрущёва. Для будущего мастера исторического детектива В. В. Лаврова он стал временем «отсидки» в мордовских лагерях, поэтому эта пора для него отнюдь не благоухала весенними радостями.
…1 августа 1960 года двадцатишестилетний спортсмен несся по Чистопрудному бульвару в редакцию «Вечерней Москвы», куда его обещали взять штатным сотрудником. Это была его давняя мечта, безжалостно оборванная случаем.
Несколько опередив Валентина, у обочины тротуара остановилась чёрная «Волга». Из машины выскочили три крепких парня и окружили спортсмена (Валентин весьма успешно занимался боксом):
– Ваша фамилия Петров?
Лавров отмахнулся:
– Нет, вы ошибаетесь.
