Нужно кольцо. Об этом сказала Богоматерь. Какое именно, она не говорила, но я догадался. Речь шла о другом кольце. Я представлял его себе из золота, без магического рисунка (он уже выполнил свою роль). Как тогда, я передам его Жанне. Богоматерь придет и поставит на нем знаки, возможно невидимые, своим лучом. Это будет не расходящийся, а, наоборот, фокусирующийся на кольце пучок яркого божественного света, от которого ее ладонь кажется сверкающим золотом. О золоте солнцеликая Богоматерь сказала однажды: наш цвет. Значит, мне она назначает кольцо того же цвета, божественного. Но дело не в золоте, не в пробе его. Потому что это будет кольцо Богоматери, данное мне.
Сберкнижки были вложены в записную книжку, скорее всего их выкрали. И вот позвонил человек. Сначала мне передавали знакомые. чьи телефоны записаны мной, что меня разыскивает мужчина, говорящий по-русски с очень сильным кавказским акцентом. Они дали ему мой домашний телефон. Потом я понял, почему не взяли телефон у него.
Вечером — звонок.
— Это вы? — И он назвал мое имя-отчество.
— Да. Я рад, что мои сберегательные книжки в надежных руках на ближайшие годы.
— Я вас буду ждать сегодня или завтра.
Ни тени юмора. Это насторожило.
— Хорошо. Можно сегодня. Еще не поздно.
— Сколько времени?
— Девять тридцать. Где вы находитесь?
— Я буду ждать вас на вокзале. — Он назвал вокзал его старым именем.
— Вы собираетесь ехать в Санкт-Петербург?
— Нет. Я сейчас просто здесь нахожусь.
— Где вы будете меня ждать?
— У игровых автоматов.
— Я давно не был там. Где это?
— У табло с расписанием.
— Под табло, так?
— Да.
— Давайте, лучше я увижу вас в другом месте, где не так много народу.
— Нет, на вокзале. Здесь мало народу.
— Со мной будет гонорар для вас.
— Я буду ждать в десять тридцать.
— Хорошо. Как вы одеты?
— Серое пальто, темная шляпа.
Сразу, как только я повесил трубку, раздался еще один звонок. Звонила Жанна. Я сказал, что спешу.
— Куда это ты спешишь?
— На вокзал.
— Зачем?
— Нашлись мои сберегательные книжки.
— С кем ты встречаешься?
Я рассказал о своих впечатлениях.
— Он не один. Ты не должен с ними никуда ехать.
— Конечно, нет.
— Пригласи милиционера! — настаивала Жанна.
— Ты что, не знаешь, что от продавщицы жареных пирожков толку больше, чем от всей милиции, всех этих куколок-лимитчиков? И потом все давно знают, что зарплата их не устраивает, что им надо помогать, что они — объект благотворительности, как и детские ясли.
— Все равно пригласи.
— О нет! Я лучше возьму оружие.
— Оружие? Какое еще оружие?
— Нож, финку.
— Ты что, всерьез?
— Есть решения, которые должен принимать лично я, не перекладывая их тяжесть на богов. Я еду на вокзал. Они хотят именно там встретиться со мной. Другое место им не подходит.
— Я поеду с тобой!
— Что ж, прогуляемся. От тебя это недалеко.
Я щелкнул складной финкой, положил ее в карман пальто. Я не мог быть безоружным перед лицом, точнее, перед физиономией стаи. Особенно если она вооружена. Мое первое оружие — удар ребром ладони, резкий и невидимый глазу со стороны. Это берет энергию. Следующий удар почти обычный, он видим, и его можно отразить. Финка — следующее оружие, это почти термояд в моем раскладе. Он уравнивает шансы в схватке со стаей. Или почти уравнивает. И если будет знак… я оценю возможность и момент, когда надо ее хотя бы предъявить.
Если это те самые силы, которые хотели жертв с моей стороны, частично прослушивали мои телефонные разговоры, они же частично могли спрыснуть нас бензином и поджечь, как было сделано это с наружной дверью в квартире Жанны… Но, значит, я должен был, пусть тоже частично, владеть холодным оружием.
Не люблю стаю. Откуда эта нелюбовь, даже страх? Истоки в моем дальневосточном детстве, думал я. Вспомни тот серый день, бурый склон сопки, кусты стланика. А как выскальзывали тогда из-под ног плитки глинистого сланца помнишь?
И я возвращался туда, в тот день, мысленно, конечно. И даже раньше на несколько дней — тогда я еще не знал, что азербайджанец Айрапетов наводил ужас даже на старшеклассников. Я был почти новичок, вернулся в этот поселок после нескольких лет, проведенных с матерью в Москве. И я положил его на лопатки, ничего о нем не зная. Сцепились в буфете, мгновенно, он лез без очереди. Когда все произошло, я вернулся в коридор, и ко мне подходили и восхищались мной. Ну, и я узнал, что я содеял. И те, кто подходил, были сильнее меня и намного старше. Как неприятно было потом вспоминать выражение лиц трусов. Оно типовое. Я много раз видел его, оно нет-нет да проскальзывало в улыбке, во взгляде, в написанном на лице. Все, что было много лет спустя — в жизни, на студенческой скамье, на работе, пополняло мои знания об этом состоянии человека или даже о такой вот второй его природе.
И вот меня повстречала компания мальчиков, которые отводили взгляд поодиночке, но вместе… всем почти тем классом, из которого был мой случайный противник, — вместе они были смелыми, даже подчеркнуто смелыми. Это оборотная сторона трусости.
