Она подняла лицо ко вдруг потемневшему зимнему небу. На солнце снова наползли облака, превратив яркий белый снег в скорбный сероватый саван. Из глаз катились и катились горячие слезы.
Братья, родные братья.
Не верить следопыту не имело смысла. Он жил в лесу с детства, знал все звериные тропки и безошибочно распознавал следы. Будь то следы зверя или человека.
— Я бы на твоем месте не оставлял это преступление безнаказанным, — проговорил он негромко. — Я бы мог сделать это за тебя.
Энн со страхом посмотрела на него.
— Нет, нет… — замотала она головой, — не надо мести! Они же… мои…. Ох, я не знаю, что делать!? И она опять неслышно, чтобы не разбудить дочь, залилась слезами, уткнувшись в плечо подруги.
Следопыт передернул плечами и больше не поднимал эту тему. Надо, сама позовет. Он предложил и сделал все, что мог.
Когда, после нескольких ходок, вещи Энн перенесли к ее родителям, эльфийка и Манул тепло распрощались с ней у порога ее дома. Внутрь гостей не пустили, да и «спасибо» за помощь не сказали. Но благодарность девушки была искренней. Она долго не выпускала Лаэре из объятий, словно боясь порвать ту тонкую ниточку, что соединяла ее с другим, счастливым прежде миром.
— Навещай нас хоть изредка, шепнула она. Лаэре кивнула и незаметно пожала ее холодную, дрожащую ладошку.
Наконец, разомкнув объятья, Энн скрылась, словно растворившись в темном дверном проеме.
Уже по дороге домой Лаэре спросила следопыта:
— Ты тоже, как Энн, считаешь, что месть не нужна? — Вопрос звучал скорее, как провокация к беседе.
Митаэн сверкнул глазами из-под нахмуренных бровей.
— Поверь, я не успокоюсь, пока два ублюдка не получат свое, — угрюмо процедил он, — Нэльтарин был мне как брат, а за братьев мстят.
Лаэре с нежностью обняла его за талию. Она не сомневалась в муже.
Как не странно, этой же зимой старшего брата задрал медведь. Младший, через несколько дней, попал в волчью яму. И не важно, что в арсенале у «медведя» имелся нож, что, впрочем, не помешало реальному медведю лакомиться мясом, а в той части леса, где была волчья яма, волков отродясь не видели.
На похороны братьев Энн не явилась, сославшись на нездоровье. Вместо этого она залезла в подпол и достала бутылку крепкого сливового вина.
Весь ужас заключался в том, что этой самой бутылкой братья убили ее саму.
Кейт тяжело вздохнула.
Ее единственной отдушиной в деревне были визиты к Лаэре и Манулу. Эльфийка, как могла, помогала ей разбираться в травах, учила грамоте и письму, а Манул преподал первые уроки самообороны. И ничего, что после этих походов девушке часто попадало от бабки Рэи, то и дело стращавшей ее злым эльфийским колдовством, а от бабкиной же «науки» ныли отбитые ремнем бока и спина. Мать пьяно молчала, равнодушно отворачиваясь в тех случаях, когда от бабкиного гнева дочь пряталась под стол, умоляя больше не бить. Совсем незадолго до своего похищения Кейт всерьез задумалась бежать. Мать вообще больше «не просыхала», похмеляясь с утра и напиваясь до беспамятства к вечеру. И если сначала Кейт было ее жаль, и она умоляла Энн больше не пить, то сейчас ей тоже стало все равно. За равнодушие платят той же монетой.
Последний раз, а это было почти два круголета назад, мать продержалась нэю (неделю). Это были, наверное, самые лучшие дни за последнее время. Мягкий хлеб, чистое белье, ласковые мамины руки и застенчивая улыбка понимающей свою вину слабой женщины. Но, может быть, именно из-за этого чувства вины Энн и продержалась так недолго. Отягощенная деяниями совесть все чаще просила забвения и покоя.
Мать вновь сорвалась, стала ходить в местную харчевню все чаще, а потом именно там повстречала Харла и все пошло по накатанной.
И даже слезы дочери не могли ничего изменить.
Новые сожители теряться не стали, и через две нэи матери не стало.
Официальная версия смерти, озвученная лекарем, была следующей; «Повреждение шейного отдела позвоночника вследствие падения с крыльца, в состоянии алкогольного опьянения». В эту же ночь, заснувшую от усталости и непрерывных слез Кейт связали и увезли в неизвестном направлении, не дав даже проститься с матерью.
Вечером, когда снаружи бушевала гроза, Кейт спросила Мэйтона, каким образом он её обнаружил и почему решил спасти?
— В тот день я охотился. А этот, который рябой, распугал своим ревом всю мою дичь. Мне стало любопытно, кто это, и что тут делает, и я проследил за ним до самого лагеря. А там увидел и повозку, и тебя, и младшего.
— А почему ты не напал на них днем? Не думаю, что ты бы не справился.
Мэйтон пожал плечами.
— Я не вмешиваюсь в дела людей.
— Но, почему тогда…? — она не договорила, он перебил ее.
— Не знаю, — немного раздраженно сказал он, — Наверно потому что в тебе есть кровь моего народа. На самом деле я долго думал, вмешиваться мне или нет. У людей свои законы, и порой то, что я принимал за насилие, оказывалось вовсе не насилием. Поэтому я выжидал. Откуда я знал, кто ты им? Может, ты непослушная дочь рябого, сбежавшая от жениха? А женишок как раз «младший». Да мало ли, что у вас людей может происходить?
