Педагогическое призвание может проявляться так же бурно, как артистическое или литературное. Это как жажда, которую необходимо утолить, чтобы не умереть.
Но утолить ее было не так просто.
Училась я в той же церковно-приходской школе, что и мать. Многие часы тратили мы на заучивание псалмов, на долгие стояния в церкви. В конце литургии многие из девочек не выдерживали и падали, как снопики.
Как хотелось мне когда-нибудь тоже упасть — ведь им потом позволяли посидеть! Но я была хотя худенькой, но выносливой, и упасть так никогда, никогда мне и не удалось.
Но все-таки это была школа, и я дорожила знаниями, которые она мне давала.
Пo окончании школы те же дедушка и бабушка опять сказали: «Бредни». Но на этот раз мать не уступила: достаточно было одной жизни, уступленной иголке.
Гимназия, правда, была не для меня, но были профессиональные рукодельные школы с общеобразовательной программой.
Когда мать, придя со мной в эту школу, узнала, что я единственная сдала приемные испытания на пятерки, — она от радости чуть не упала в обморок.
А между тем это было еще только началом пути. Слишком долго рассказывать, как я пробивалась. Только после Октябрьского переворота я стала, наконец, настоящей учительницей в родном городе — Москве. И к моменту Чрезвычайного VIII съезда советов шел уже 24-й год моей учительской работы.
Все это припомнилось мне в эту ночь. Но ведь так было, вероятно, у всех, об этом незачем было писать. За нами был целый мир таких, как я, — из поколения в поколение униженных, забитых, не умевших играть, не знавших отдыха и мечты свои откладывавших до следующего поколения.
И я коротко написала только о своих задачах и обязательстве. За этим письмом и воспоминаниями прошла почти вся ночь.
А наутро я смешалась с толпой таких же потрясенных и взволнованных людей в большом Кремлевском зале.
Я сидела близко к трибуне, каждое слово было мне слышно, и я отчетливо видела товарища Сталина.
Так вот он какой, этот человек, осуществивший мечты поколений! Какая необычайная простота движений, какой лучистый блеск глаз! Почему-то каждому казалось, что Сталин смотрит только на него.
Говорил он просто, без жестикуляции. Только иногда, желая оттенить какую-нибудь мысль, он слегка подымал руку, и этот его скупой жест оттенял мысль больше, нежели самая пылкая жестикуляция.
Таков же и стиль его речи. Содержанием его доклада были неслыханные изменения в жизни страны за истекшие 12 лет — с 1924 по 1936 год. Но замечательные итоги подводились простыми словами, факты были взяты из нашей действительности. В целом же открывалась перспектива необычайного величия.
Говорил он ровным, спокойным голосом — ему не к чему было его повышать, такая кругом царила тишина. Но этот негромкий голос, казалось, проникал в самое сердце и вызывал почти физическое ощущение восторга, порождал энергию, потребность в немедленном действии.
Самым ответственным моментом на съезде было наше участие в комиссии по редактированию Конституции. Это было перед заключительным заседанием. Мы собрались уже не в большом зале, как обычно во время заседаний, а в маленьком. Нас было всего 220 человек, обстановка была менее официальной, но от этого не уменьшалось чувство нашей ответственности. У каждого из нас в руках был проект Конституции и карандаш. Рядом со мной сидели Буденный, Булганин, Корчагина-Александровская; были женщины из колхозов, женщины-работницы различных национальностей. Но я думаю, что не ошибусь, если скажу, что все мы чувствовали себя в этот момент учениками.
Товарищ Сталин председательствовал в этой комиссии. И здесь его простота проявилась еще ярче. Началось с того, что он отодвинул стол, который стоял слишком близко к трибуне.
— Так лучше будет проходить, — сказал он.
Этот простой, деловой жест и несколько теплых слов приветствия как-то сразу разбили ту скованность, которая вначале овладела всеми нами.
Я не попросила слова, но на этот раз не по природной застенчивости, а просто потому, что, как я ни вчитывалась в текст Конституции, я ничего не могла прибавить к этому монументальному произведению человеческой мысли, в котором с предельной четкостью было сформулировано все, о чем мечтало человечество.
Да и те, что выступали тогда, в частности товарищ Вышинский, говорили только о деталях.
Но каждого из выступавших товарищ Сталин выслушивал очень внимательно.
Запомнила один факт: когда редактировалась 122-я статья о женском равноправии, Корчагина-Александровская, со свойственной ей экспансивностью, воскликнула:
— Это самая замечательная из всех статей!
Товарищ Сталин улыбнулся и сказал:
— Очень рад, что она вам нравится.
Мы огорчались, что наше дело близится к концу.
В заключение Иосиф Виссарионович сказал:
— Ну, вот, и кончили, спасибо за совместную работу.
Но нам все не хотелось уходить, хотелось как-то продлить это ощущение совместной работы. А я все обдумывала, как передать товарищу Сталину детское письмо, и волновалась, как маленькая девочка.
Пошла за советом к Николаю Александровичу Булганину. Он мне сказал:
— Поднимитесь на трибуну и передайте.
