Второе «я» инспектора Ричарда Квина, резко контрастировавшее с его обычной практичностью и быстротой действий, часто побуждало его пускаться в дидактические рассуждения на тему криминологии. Как правило, эти поучения были адресованы его сыну и партнеру в расследовании преступлений, Эллери Квину, в те моменты, когда они сидели в своей гостиной у камина в полном одиночестве, если не считать цыгана Джуны-их слуги, скользящего бесшумно, словно привидение.
– Наиболее важны первые пять минут, – сурово изрекал старый инспектор, – хорошенько это запомни (это была его излюбленная тема).
– Первые пять минут могут спасти тебя от кучи неприятностей. – И Эллери, которого с детства пичкали детективными советами, бурчал в ответ что-то неразборчивое, посасывал трубку и, уставившись на огонь, размышлял, часто ли сыщикам так везет, что они оказываются на месте преступления в течение трехсот секунд после вызова?
После этого он облекал свое сомнение в словесную форму, и инспектор соглашался, печально кивнув: «Да, такая удача случается не слишком часто. Ко времени, когда детективы прибывают на место преступления, следов обычно почти не остается, и им приходится принимать все меры, чтобы как-то компенсировать подобную несправедливость судьбы».
«Джуна, подай мне мой табак!» – этим требованием Квин старший обычно заканчивал подобные тирады.
Эллери Квин был фаталистом не более, чем детерминистом, прагматистом или реалистом. Его единственным компромиссом с «измами» и «легиями» была слепая вера в могущество интеллекта, которая в различные эпохи имела разные названия. И здесь суждения Эллери резко расходились с фундаментальным профессионализмом инспектора Квина. Он презирал институт полицейских осведомителей как нечто умаляющее значение подлинного логического мышления, он пренебрежительно относился к полицейским методам расследования с их грубой ограниченностью и формализмом.
«Я согласен с Кантом в том, – любил повторять Эллери, – что чистый разум превыше всего. Ибо, что может постигнуть один ум, то может понять и другой».
Это была квинтэссенция его философии. Но во время расследования убийства Эбигейл Доорн Эллери был очень близок к тому, чтобы отречься от своей веры. Возможно, впервые за всю его карьеру его охватило сомнение. Сомнение не в своей философии, которая постоянно оправдывала себя, а в способности своего ума разгадать то, что задумал другой ум. Конечно, Эллери не страдал от избытка скромности.
«Я, как Декарт и Фихте, высоко оцениваю свою голову», – часто говорил он.
Однако на сей раз в путанице событий, окружавших убийство Доорн, он позабыл о судьбе – этом беспокойном и бесцеремонном нарушителе всех привычных устоев,
Эллери размышлял о преступлении в то ясное, холодное утро в понедельник в январе 192… года, шагая по тихой улице в Восточном районе. На нем было тяжелое и длинное черное пальто с поясом, отблески солнечных лучей играли на стеклах его пенсне, трость постукивала по высушенному морозом тротуару.
Приближаясь к следующему кварталу, Эллери размышлял над волнующей его проблемой: что-то должно происходить между моментом наступления смерти и трупным окоченением. Его глаза сохраняли спокойное выражение, но трость с силой ударяла по асфальту.
Эллери перешел улицу и быстро приблизился к главному входу самого большого здания из всей группы домов. Красные гранитные ступени длинной изогнутой лестницы начинались в двух разных участках тротуара и встречались на каменной платформе сверху. Над огромной, скрепленной железными болтами двойной дверью красовалась высеченная в камне надпись: «Голландский мемориальный госпиталь».
Эллери взбежал вверх по ступенькам и, слегка запыхавшись, толкнул одну из створок большой двери.
Он очутился в тихом вестибюле с высоким потолком. Пол был из белого мрамора, стены целиком покрывала тусклая эмаль. Слева, на открытой двери, виднелась дощечка с надписью. «Кабинет». На двери справа было написано: «Приемная». Впереди, за вестибюлем, через стеклянную вращающуюся дверь была видна решетка большого лифта, у входа в который сидел старик в безукоризненно белом одеянии.
Плотный, краснощекий мужчина с тяжелой челюстью, также облаченный в белые брюки и жакет, но в фуражке с черным козырьком, вышел из кабинета и увидел Эллери, осматривающегося вокруг.
– Посещение с двух до трех, – сердито сказал он, – До этого времени в госпиталь никого не пускают, мистер.
– А? – Эллери засунул руки в перчатках глубоко в карманы. – Я хочу повидать доктора Минчена, И побыстрее!
Швейцар почесал подбородок.
– Доктора Минчена? А у вас с ним назначено свидание?
– Не беспокойтесь, он меня примет. Пожалуйста, поторопитесь. – Нащупав в кармане серебряную монету, он протянул ее швейцару. – Приведите его. Я чертовски спешу!
– Нам нельзя принимать чаевых, – печально промямлил швейцар, – А о ком я должен доложить доктору?
– Скажите, что его ждет Эллери Квин. – Улыбнувшись, Эллери спрятал монету. – Значит, чаевых вы не берете? Как ваше имя? Харон?
Швейцар выглядел озадаченным.
