У всех нас есть близкие и друзья. И мы не хотим их терять. Можно ли преодолеть смерть? Можно! Роман не окончен, потому что жизнь продолжается, и мы в силах сделать ее вечной!
Кто не может принять действительности, может создать ее в собственном размышлении.
Мегре никак не мог избавиться от странного ощущения, будто все это он давным-давно пережил.
– Вы что молчите?
– Согласитесь, шеф, это задание – более чем неожиданное…
– Это ваша работа.
– Я могу проститься с родными?
– Нет.
– В таком случае разрешите идти?
– Идите. И помните, Тэта, на вас лежит огромная ответственность.
– Я помню. Прощайте.
– Помоги вам Бог…
В конце коридора, перед дверью с надписью «Выход», один из охранников, сопровождавших Тэту, вогнал ручку пистолета в его темя. Спустя час цинковый гроб с телом покойного дребезжал в похоронной машине, мчавшейся по ночному городу.
Мегре чувствовал себя неважно. Осень натужно ломала погоду, сердце побаливало, ноги ныли, и на утреннем обходе профессор Перен попросил его до обеда остаться в постели. Из одного лишь чувства противления комиссар встал – суставы в коленях противно хрустнули, – включил приемник, послушал замогильный голос старшей медсестры Вюрмсер: «…прошедшей ночью в предгорных районах нашего департамента прошли продолжительные ливни… дороги во многих местах размыты, перекрыты обвалами и оползнями… семь населенных пунктов остались без электричества. Общий материальный ущерб по подсчетам соответствующих органов достиг пятидесяти двух с половиной миллионов франков…»
После новостей и прогноза погоды на вечер – плюс десять, ветер юго-западный, влажность девяносто девять процентов – запел бархатный Дасен. Выключив динамик, Мегре на непослушных ногах пошаркал к окну, посмотрел на бетонную химеру, прилепившуюся к стене справа. Любопытная помесь льва с козлом или бараном как всегда высматривала что-то в парке.
Парк… В нем он помнил каждый кустик, каждую дорожку, каждую скамейку, не говоря уж о статуях греческих богинь, насмотренных им до блеска. За парком поднимался сосновый лес, гревший взор комиссара, потому что заслонял ограду…
«Почему она, вовсе не видная из этого окна, так гнетет меня, почему я всегда чувствую ее сердцем? – задумался он, потирая ноющую грудину. – Потому что я отгорожен ею от всего света?
…Нет. Мне он, что уж говорить, давно безразличен…
…Может, она мне ненавистна, потому что отгораживает от супруги?
Тоже нет… Луиза звонит постоянно, да и приедет на пару дней этим месяцем.
Так почему же эта ограда так претит мне? Потому что я не могу, как обычно в пятницу, сходить в кафе на улице Соваж и посидеть там, в одиночестве, вспоминая Рейчел? Да нет. Наверное, нет…
Может, не хватает работы, от которой меня упрятали за этой оградой?
Да, черт побери, да! И полно себя обманывать, старая ищейка!
Тебе, дивизионный комиссар Мегре, не хватает твоей работы, тебе не хватает преступлений. Тебе не хватает преступников, потерпевших и подозреваемых.
Тебе не хватает свидетельств, улик и признаний, тебе не хватает эксгумаций и баллистических экспертиз. Вот что тебе не хватает, господин Мегре!
Да, Мегре… Неужели ты – всего лишь комиссар полиции, ловец жуликов и негодяев? И больше никто? Почему твои мысли, твое тело принадлежат только сыску? Почему тебе фактически чужды живопись, музыка, литература, красоты природы? Почему, наконец, ты всю жизнь, постоянно влюбляясь, прожил с одной единственной женщиной?.. Потому что полицейскому, окопавшемуся в тебе, так легче было работать, думать, раскрывать?..
Да, так ему было удобнее. Он, этот полицейский, отсек от тебя все, что мешало ему работать. Чтобы стать кем-нибудь, кем-нибудь успешным – успешным врачом, успешным юристом, успешным полицейским, наконец, – знает он, – надо от многого отречься. И он отрекся.
Мегре вспомнился бывший помощник, толстяк Торранс. Неистребимая жадность к жизни, деловая хватка, в конечном счете, позволили ему открыть собственное сыскное агентство; став независимым от всего света, он частенько на огромном красном «Крайслере» приезжал к Мегре по сыщицким делам или просто покрасоваться, и всегда с красивой женщиной – очередной пассией – томно раскинувшейся на заднем сидении.
Да, нечего сказать, умел жить, этот Торранс. Умел. Не то, что ты, полицейская овчарка…
Мегре обернулся к зеркалу, висевшему на стене, стал рассматривать лицо, волосы, взъерошенные после сна. Стал рассматривать, пытаясь увидеть в себе оппонента-двойника с недавних пор навевавшего ему несвойственные мысли. Не дивизионного комиссара полиции Мегре, которого даже в ночной рубашке и домашних тапочках со смешными помпончиками признает каждый ажан, уголовник и репортер, но другое свое «Я».
