– Пусть – лето! – сказал вслух и даже дернулся от голоса, запрыгавшего по плитам двора. Плиты под навесами, где не было снега, лежали плоско, посверкивая тоненьким инеем. Захотелось собрать его руками и к лицу. Измучился.
От того, что стиснул себя, чуть не застонав, пропустил, как позвала первый раз. И только на второй развернулся, вдохнул глубоко и заглянул в голубоватый прыгающий свет комнаты:
– Дашенька? Не спишь? Я думал…
Вошел тихо и дверь плотно прикрыл, втискивая разбухшее дерево в раму, пока не щелкнул замок. Сел на край дивана, стал смотреть на профиль жены, повернутый к стене.
– Коля… Кричала я?
– Немножко, совсем чуть-чуть.
– Рука болит. Локоть. Упала?
– Нет-нет, просто стукнула, об косяк вот стукнула. Я же сам, вечно об него.
– Да. Знаю. Ладно.
– Чаю, может? Хочешь?
Она, повернувшись на спину, смотрела в потолок. И он сжал зубы, загоняя внутрь злость, – на него не глядит, будто он часы в коридоре. Нет. На них глядит, время показывают. А на него…
– Коленька. Виновата я перед тобой. Живу рядом, а все далеко. Будто сплю. Ты меня прости.
– Ну, что ты милая. Ты ведь…
– Любишь меня, да. А мне что делать?
– А скажи! Хоть что скажи! Может, вместе придумается?
– Скажу. …Человек не камень. Я думала, буду камнем, доживу век свой и помру. Не жила, ждала только, когда срок будет мой. А вот поняла – нельзя. Жить надо. Хоть как. Я не со зла. После того страшного – не хотела мучиться, не могла я. А все одно – измучилась вся. И тебя вот мучаю.
– Ну, что ты.
– Да. Я, Коля, не знаю, я жить-то разучилась, наверное. Обещать не могу. Помолчи. Не надо мне утешений. …Коля. Ты все можешь для меня?
– Все, – сказал уверенно, как о том, что над головой – небо. И смолк, глядя в темные среди бликов глаза на голубоватом лице. Даша закрыла глаза. Лицо разгладилось, приоткрылись губы. Сжала покрепче его руку.
– Полнолуние ведь скоро?
– Что?
– Сказал, все сделаешь. Ответь.
Он удержал ее руку, готовую выскользнуть, накрыл другой слабые пальцы. Сказал ровным голосом:
– Здесь темно, в окно не светит. Над морем она. Завтра полная будет.
– Ты меня отвезешь? Я ведь не молодуха, через степь три часа ногами.
– Даша…
– Обещал!
Из открытой двери по деревянным ступенькам в комнату тихо запрыгивали секунды, одна за другой. И Николай подумал, если были бы видны, то уже под потолок их насыпано. Стало трудно дышать.
– Я обещания держу. Отвезу.
– Ну вот, ладно, – она протянула руки к его шее.
– Иди ко мне, – и добавила вдруг не сказанное за все годы вместе, – любимый…
Николай нагнулся, тыкаясь лицом в ее волосы и мысли просЫпались легким песком, о том, что щетина у него, и руку надо осторожнее, где локоть, эх, Даша моя, Даша, любовью решила благодарить, ну что уж, пусть, и отвезу, раз обещал, но чтоб пропасть позволить – нет, ни за что, руку бы осторожно…
– Руку… – сказала жена, когда поднял, роняя на пол одеяло, и обхватила его шею, – ступеньки, скользкие…
– Справлюсь… Держи вот так…
А после она заснула, горячая, большая. Еще до сна, устраиваясь, положила ногу ему на бедро, прижалась. И он, глядя, как маленький свет ночника ложится на ее волосы и плечо, напомнил себе, – пообещал, отвезти придется. Перед тем совсем было решил – обманет, сбережет, она баба, что хорошего надумает, лучше уж он за нее. Но прижалась сама, а ведь раньше, когда привалится во сне, то проснется и сразу тихонько откатится, ногу отодвинет, чтоб ни пальцами даже.
Пусть уж все идет. Само. Отвезет он ее на мыс, к рыбам. Завтра к закату. Пообещал.
