– Не качайся, – крикнул Генка, – свалишься ведь!
Рита вытянула ноги и уперлась в землю подошвами сапожек, снова опустив голову. Ноги в черных джинсах были, как две полоски – ровные ровные, длинные.
Он съехал чуть ниже и пошел по неровным ступенькам с торчащими пучками травы. Горела кожа на ладони. Прижал ее к штанине чуть ниже куртки и цыкнул с досадой, выпачкав руку свежей глиной. Пройдя по мягкой черной земле бывшего костра, встал напротив, смотрел сверху вниз на гладкую макушку.
– Ты что тут?
– Не свалюсь.
– Что? – ему был виден только лоб и ровные дуги бровей, спинка носа. На вопрос подняла голову, посмотрела блестящими глазами. Ответила дальше, по порядку:
– Гуляла просто. Хотела от всех. Уйти. И тебя искала.
– Здесь?
– Нет, я просто ушла, оттуда, – чуть дернула подбородком в ту сторону, где, если взойти на холм и вытянуть шею, будут видны красные крыши Эдема. И закончила, снова опуская лицо:
– Хотела далеко идти, а потом хотела – к тебе, домой, позвать.
Генка потоптался. Под ногами хрустели старые головешки. Не знал, что делать, о чем говорить.
– Ну, видишь, нашла здесь. Теперь чего?
– Слушай, а что ты, как сыч, все бубу и бубу? Ты нормально можешь – со мной?
Из краешка глаза выкатилась слеза, сверкнула, как маленький длинный камушек.
– Ты чего, Рит? Чего бубу, какие бубу? А то ты не знаешь, как я к тебе… Ну, растерялся… Ты вставай, холодно ведь, застудишься. Что, поругалась там? Убежала? Что случилось? Надо было сразу – ко мне.
– А я вот, сразу к тебе. Видишь?
– Вижу…
Поднявшись, постояла чуть и качнулась к его груди. Генка обхватил ее плечи и прижал губы к волосам. Волосы были холодные, пахли ветром и немножко шампунем. Он уже не хотел ничего спрашивать, только стоять бы так. Но вдруг что-то случилось? Стал отодвигаться, но Рита прижалась теснее. Дышала глубоко и он чувствовал, как прижимается к куртке ее грудь.
– Давай немножко постоим, – сказала невнятно, – и пойдем. Я к тебе пришла – рассказать. Потом расскажу, хорошо?
– Конечно. Хорошо. Когда захочешь.
Ветер над головами подсвистывал, он был быстрее их, людей, соразмерен не им, а медленным камням, но люди, стоявшие плотно и неподвижно, сейчас, наверное, казались ему такими же, как старые камни, медленными и неуклюжими. Но ветер-южак не умеет злиться, ко всему – с добротой. Терпеливо ждал, когда двое, одна, подняв лицо, другой – склонив, нацелуются до жара. И, когда они медленно вышли, держась за руки, потому что обнявшись идти вниз по склону неловко, – мягко подул навстречу, остужая лица.
Шли по короткой траве, не по тропинкам, потому что тропинки – узки для двоих. Южак не давал говорить, заглядывал в лица, трогал за уши, путал волосы, откидывая их со лба. Генка накинул на голову Риты капюшон, поправил.
– Мне тебя так не слышно, – сказала. Он улыбнулся и нахлобучил свой.
– Если мы по ней, то обратно, к Эдему, – полуспрашивая, сказала.
– А свернем на последнем холме, спустимся в поселок. Знаешь, ко мне… у меня там батя, дома. Мать сегодня еду всякую готовит, на праздник. Я бы и ничего, но пристанет, чтоб помогал.
– А у меня никого. Бабка Настя только с телевизором. Ей папка поставил в комнату прямо.
– А..
Тени, еще не слишком длинные, вырастали из-под ног и шли по дороге, а когда она виляла, взбирались на рыжую траву. Потом возвращались. Генка не знал, что говорить. Вот этими губами, на которых еще поцелуи. Твердые и сухие Риткины губы пахли степной травой. Или это запах ветра кругом?
– Ген, а ты как сюда шел? От мыса?
– Из дома. На берег вышел и вдоль воды, далеко. А потом уж поднялся. И не думал, что ты тут.
– Значит, сейчас ты круг делаешь, полный.
– Да? Наверное.
– А я… Видишь, я не делаю. Возвращаюсь. Откуда пришла.
– А ты не возвращайся, а? Мы же не туда, а раньше свернем и…
