…»Вот так ее, родную», с подступившим умилением думал Витька, «чтоб руками дорвать, где шкура не разрезана. Вот где жизнь!». И Яша, с лицом Адониса, смотрел так… как надо. Значителен и спокоен. Хозяин моря и сетей, с большими руками, вольно кинутыми на старое дерево стола. Как хорошо, что этими руками он совсем не трогает Наташу. Завтра или послезавтра Витька полезет в старую байду, вместе с молчаливыми, суровыми мужчинами вытаскивать сети… Обдирая о мокрые веревки руки, и пусть ссадины, царапины, зато холодный ветер, брызги соленые…
– Держи крепче, земеля! Не проливай! – дружелюбный Яша потянулся через стол, выровнял в руке Витьки стакан, – Что, брат, разбирает помаленьку?
– Я-а… – сказал Витька, замолчал, попробовал еще раз сказать, но махнул рукой и рассмеялся. Наташа звенела колокольчиком отовсюду, вертясь на диване, блестела зубами:
– Мальчики, ой, мальчики!..
Стала рассказывать о купании, о большой волне, всплескивала руками. Тянула Яшу за рукав, требуя внимания и, наконец, смеясь, повалилась лицом ему в колени. Яша улыбался, на бычьих буграх лба растрепались темные волосы, прилипая к испарине. Краем ладони стирая пот, другой рукой придерживал Наташу, как куклу, усаживал прямо:
– Развезло девочку.
– Яшень-ка, – капризно сказала Наташа, цепляясь за его руки.
– Сиди! – нахмурился театрально, – не буянь, сестричка. Буйным не наливаем. Так, Витек?
Пустая бутылка свалилась мягко на куртку Наташи под ногами и укатилась в угол. Витька, спрашивая о завтрашнем дне, смахнул локтем со стола открытую банку с консервами. Снова смеялись. «Петро!», слышался через смех Наташин голос. Темный Петро принес еще бутылку, остался сам, сел, неожиданно жестко сдвинув Витьку в самый угол, чтоб и еще освободить место, для вахтенного, Генаши.
Когда третья бутылка почти опустела, молчаливый Генаша спихнул остатки закуски в старое ведро, и вдруг оказался на столе черный кофе в жестяных кружках. Разговаривали каждый о своем. Петро оказался большим знатоком голубей, наваливаясь на Витьку, невнятно убеждал его в том, что белые трубачи сто очей дадут хохлачам, а после с горечью, громко, обматерил Яшу, вспомнив, как тот с дружками разорил его голубятню, зажарив десяток белых на костре. Яша смеялся, отталкивал Наташину руку от своей шеи и убеждал рыбака, что уж двадцать лет прошло, пора бы и забыть:
– Ну, хочешь, я тебе сотню таких белых куплю? Сверху бабок кину – на новую голубятню?
Наташа передразнила плачущего Петро, – тот, закрывая локтем лицо, всхлипывал, – и, прижавшись к уставшему обороняться Яше, сказала Витьке:
– Он всегда, как накатит, – голуби, голуби… а утром и не вспомнит!
Витька послушно смеялся. Змея под свитером не шевелилась. Было совсем хорошо. Черные пуговицы иллюминаторов тихонько серели.
Когда Витька в третий раз вернулся с палубы, справившись с защёлкой маленького клозета, Наташа стояла у лестницы внизу, и, видное сверху, мелькало белое плечо в растянутом вороте старого свитера, топала ногой и кричала на Яшу. Тот, посмеиваясь, ловил ее руки, и, не давая размахнуться по лицу, притискивал к бокам. А когда она, замолкнув и часто дыша, прижалась к нему всем телом, оттолкнул ладонью в грудь:
– Не балуй, родная. Сегодня – другое, поняла?
– Я-ш-ша, – сказала она низким голосом. И повторила умоляюще:
– Я-шень-ка!..
Но тряхнул, как куклу и, как у куклы, мотнулась завешенная вьющимися волосами голова… Толкнул к дивану. Упала спиной и, прижимая кулаки к лицу, как сегодня на пляже брат, заплакала. А Петро с Генашей куда-то делись.
Яша обернулся, увидел Витьку, что стоял, улыбаясь глупо, и улыбнулся в ответ:
– Понеслась губерния. Одному голуби двадцать лет, другая с любовью лезет. Страдальцы, ети их. Садись, Витюха, хороший ты парень, садись, коньячок у меня тут, под рыбацкий кофе – или мы с тобой не заслужили? Рюмашку и по домам. Я тебе балычка с собой завернул.
Склонился над плачущей Наташей, убирая ей волосы от лица. Бережно подсунул в ладонь пузатенькую рюмку:
– Выпей, сестричка, ну-ка, утреннего коньячку хлебни. Сейчас с Витюхой поедете, пора.
– С Витюхой. Поняла?
Принимая коньяк, Наташа закивала, потянула рюмку ко рту. Яша заботливо проследил, как пьет, отобрал пустую и на ее место, в полусогнутые пальцы, сунул кружку со сладким утренним запахом:
– Молодца! Вот и люблю, умница! Попей, попей. Кончилась ночь на воде, спатки поедете.
– А… ты?..
– Наташка! Опять?
– Ну, бабы, чистый пластырь! С кровью не отдерешь!
… – Клиенты у меня, детка! Покупатели! Это вы вот – отдыхать. А я, как самый главный – об вас заботиться поеду. Хлебай и нос давай вытру, ну-у-у, сопливая. Красивая сопливая! Витюха, вот тебе тормозок, балычок тут, икры баночка. Генаша уже в лодке ждет, забирай красавицу, уложишь.
Витька, качаясь, слабо подталкивал Наташу в джинсовую попу, поддерживал, как мог, пока она, тоже оступаясь, гремела железом ступенек. Но задержался, почувствовав Яшину руку на запястье:
