– Умоешься, приходи, чай попьем. И мне еще сказать тебе надо.
Витька смялся внутри, поняв, расскажет ему Григорьич что-то из черной пещеры своего прошлого. Но закуривая, тот добавил:
– Это тебя касаемо. Сядем, поговорим. А там уж сам решишь. Ну, и позвонишь, если надо, или интернет.
– Наверх пойдешь со мной? Недолго, проверю только. Чай заварил уже.
Витька закивал с облегчением. И шел потом за смотрителем по узкой крученой лесенке, пробуравившей яблочным червяком нутро маяка. Смотрел на толстые стены с прорезанными небольшими окошками, – лесенка вилась от одного, через поворот, к другому, что уже выше. Шли в полумраке от света к свету. Стены съедали шаги, будто вмазывали их в себя, для толщины. И, нагибаясь, чтоб не ушибить о низкую притолоку макушку, Витька выбрался за спиной Григорьича в стеклянное гнездо, где жил граненый фонарь маяка, его сердце.
Выпрямился и покачнулся, не зная, за что хвататься. Мир, не оставаясь за стеклами, просто лежал перед ним, раскинувшись, весь отдавался глазам. И от этой щедрости стало больно в легких. Туда-сюда перед глазами ходила серая фигура Григорьича, привычным ходом шестеренки, и потому не мешала смотреть.
– Нравится?
Витька не стал ловить глазами, откуда голос, только улыбнулся напряженно перед собой, растянул губы вежливо. Кажется и кивнул. Голос тоже был частью хода жизни здесь. Заменяя собой голубей, живущих под более привычными крышами, воркотал, сопровождая шаги:
– Сейчас, я быстро. Вот тут поверну, закрыть бы надо. А это – завтра, все вроде и нормально, все хорошо… А ты иди, иди ближе. Высоты не боишься?
Передвигая себя, ногами, оставшимися внизу, но вот понадобились, осторожно, не от страха, а просто некогда следить за шагами-то, Витька подошел к тонкому стеклу. Ближе, ближе. Пока перед лицом не появилось матовое облачко его дыхания. Стер ладонью, чувствуя, как холод пространства дался под пальцы. Плавно положил ладони на стекло и засмеялся.
– Вижу. Нравится. Наверно, из мастеров ты, Витек. Да.
– Дядя Коля… Я ведь в высотках был, смотрел. Так почему здесь – так? Сердце болит. Дышать трудно, колет.
– Плохо тебе?
– Мне хорошо…
– Не знаю, парень, – Григорьич подошел и встал рядом. Смотрел на плоское море свинца, смазанное широкими полосами нестерпимого света, на поставленные в кажущемся беспорядке на дикий металл воды игрушечные кораблики и далеко-далеко торчащий черным согнутым пальцем плавкран с двумя крошками буксиров, кажется, слетит сейчас чайка и склюет, даже голода не утолив.
– Не знаю. То ли место такое вот. То ли мы с тобой – такие. Летом сюда часто народ идет, на экскурсии. Наташка водила, человека по два, по три. Так думаешь, у многих сердце болит? Э-э-э… Но, правда, тихие уходят. Как знаешь, когда в море прыгать, один рекорды ставит, другой для смеха кувыркается, но воды-то все нахлебаются. Я понятно говорю?
– Что? А, да. Понятно, конечно…
– Если бы я, Витек, был правителем Земли, такие маяки-башни построил бы везде, по всей степи и вдоль моря. Пусть стоят.
Витька оторвал глаза от мира и повернулся к собеседнику. Невидные черты лица того заливало солнце, высветляя, и не было в нем красоты или величавости. Он просто был, сливаясь со светом. И Витька вспомнил столб света в хижине, в котором девушка Ноа казалась собранной из солнечной мельчайшей пыли. Только глаза темными пещерами, входом в другой мир, что больше человеческого.
Глаза Григорьича, почти не видные в прищуре, выцветали блеклой синевой, и Витька подумал, не от возраста они у него потеряли яркость, а выцвели здесь, заменяясь солнечной светлой пылью. За время.
– Наружу пойдешь?
– А можно?
– Не спрашивал бы. Куртку застегни, вырвется. И держись крепче.
Он щелкнул замком и открыл стеклянную небольшую дверцу. Ветер тут же схватил Витьку за воротник злой лапой, полез к шее ледяными пальцами.
Выбрался на узкую галерейку и вцепился руками в перчатках, хорошо, Григорьич заставил надеть, в тонкий металлический поручень. Смотрел слезящимися глазами, захлебываясь ветром. Устав закрывать рот, не пуская в легкие холод, закричал навстречу, заорал изо всех сил. И пошел, мелко ступая, перебирая руками наощупь по круглому железу. Шел над свинцовым платом моря, над лентой желтого песка в кружеве далекой пены, что спотыкалась о скалы, над рыжим мехом широкой степи, проеденной двойными полосами грунтовых дорог. И снова над желтым пояском пляжа и снова внизу море, огромным пластом, тяжким, без глубины, несмотря на четко видимые пятна подводных скал и полей морской травы. Кажется, что-то пел.
