За стеной бухала музыка, а когда стихала, то бухал визгливый чей-то смех. Шумно и беспорядочно дышала за окном зимняя Москва, украшенная к близкому празднику обязательными елками, гирляндами и кричащими растяжками над снежной грязью дорог и тротуаров. Двое пили чай в кухне нежилой квартиры. И думали о море, которое наверняка будет шуметь для Наташи, когда стрелки соединятся, показывая вверх. А для Витьки?
– Степ?
– А?
– Ты черновики не проверил.
– А что черновики-то?
– Балда ты, Степка. Ящик его и если залезал где…
– Блин…
Степан поставил недопитый чай и побежал в комнату, завозил мышкой по коврику, не садясь. Тина, держа в руках чашку, смотрела на него из двери.
– Блин. Дурак я!
– Я тебя все равно люблю, – отозвалась Тина.
Маленькое письмо, написанное Витькой в кабинете маячного смотрителя, висело в папке с черновиками. А в нем – просьба прислать денег и адрес почтового отделения поселка.
– Тинка, что же делать? Ехать надо! А когда? И письма личные читали зря… Ну, хоть живой, черт.
– Не надо ехать. Он этого не хочет, понял? И насчет денег передумал. Ты лучше Альехо позвони.
– Думаешь, он поедет?
– А кто его знает. Но мы с тобой что смогли – сделали. А дальше пусть все идет.
– Как идет… – закончил Степан.
За дверью квартиры низко и недовольно гудел лифт, будто жалуясь, что скоро праздники, а ему вместо отдыха работа и работа. Пересыпая крупной картошкой шаги, бегали по гулкой лестнице дети, крича то вверх, то вниз, кидались смехом и дразнилками. И невнятно за двойными рамами шумела улица, постукивая в стекло пальцем замороженной ветки. Ранняя темнота укрывала мороз и лед, но не могла голоса и звуки, крики одиноких машин во дворе и просто шум. Прибой огромного города, звучащий даже тогда, когда все уснут.
