Вторая клятва полностью

— Моя мать умерла, рожая меня, — промолвил он. — У гномов тогда это случалось часто, слишком часто, чтобы кто-то особенно горевал. Это было в порядке вещей. Считалось, что так и должно быть. Мой отец… он был другим. Он… он и в самом деле любил ее, понимаешь? Он довольно быстро умер, не пережив разлуки, а я был усыновлен одним из лучших наших наставников, тайным главой петрийской секретной службы. Я слушал речи наставника о величии гномов, об их исторической миссии и вспоминал заплаканное лицо отца. Я был слишком мал, чтобы понять, слишком мал, чтобы запомнить, но я запомнил и понял. Не сразу, это случилось не вдруг, я приходил к этому постепенно, вот только… загораясь восхищением от речей наставника, я всегда помнил заплаканное лицо отца. Оно мешало мне поверить в абсолютность возвещаемых им истин Ни одна из его речей не отменяла смерти моей матери, и одна из них не могла утешить моего отца. Он, мертвый, продолжал плакать в моем сердце. Я смог утереть его слезы, когда спас первую в своей лекарской практике роженицу. Когда же у меня самого родился первый сын, а жена осталась в живых, он улыбнулся. Когда родилась дочь, я услышал, как он смеется от счастья.

Шарц отхлебнул пива. Его руки чуть заметно дрожали.

Эрик сидел напряженный, как струна. Он еще не знал, в чем дело, но был убежден: творится нечто очень важное. Джек молчал как покойник, кажется, даже не дышал, а ведь давно должен был что-нибудь эдакое ляпнуть. Джек — он такой. Джек, да чтобы не ляпнул? И ведь ничего еще не сказано. Совершенно ничего. Это всего лишь начало. Только подготовка.

Так что же случится, когда наставник наконец скажет? И что такое он скажет?

Я стал старше, быстро учился, я был лучшим во всем; — наставник передавал мне все, что знал и умел сам. Все, кроме искусства самому принимать решения. Ведь оно сделало бы меня личностью, мастером, или, как у вас здесь наверху говорят, человеком… а ему нужен был исполнитель.

Последнее слово задрожало и повисло в воздухе. Наставник произнес его иначе, чем прочие слова. Настолько иначе, что от этого даже больно сделалось. Эрик дернулся, словно его пырнули ножом. Что-то в глубине его сути истошно завопило от ужаса. Он как-то вдруг, вне всякой связи с тем, что говорил учитель, понял, что больше всего на свете всегда боялся сломать позвоночник. Остаться совсем беспомощным, недееспособным, навсегда прикованным к чьей-то чужой жалости и помощи. Быть неспособным выполнить задание. Неспособным… неспособным… неспособным…

Перестать быть исполнителем!

"Да у тебя и не было никогда никакого позвоночника, — безразлично произнес в голове чужой голос. — Твоим позвоночником был приказ, твоей оболочкой — легенда".

Голос был равнодушным, безжалостным и пустым. Он не возвещал истину, он просто повторял нечто всем известное, давно набившее оскомину, скучное, что-то такое, что и повторять-то не хочется, но раз до некоторых не доходит… Эрик так и не смог понять, кто же это был такой.

— Почему я победил и вашу разведку, и фаласских храмовых стражей? — спросил учитель. И сам себе ответил: — Да потому что против меня действовали исполнители.

Вновь та же чудовищная вибрация. Вновь это слово словно бы висит в воздухе, нависая над Эриком, угрожая раздавить. Вновь что-то внутри его истошно вопит от ужаса.

Исполнители… исполнители… исполнители…

— Послушные исполнители чужой воли, — продолжил Шарц. — Очень хорошие специалисты, профессионалы, но… У меня было невероятное преимущество перед ними. Я стал предателем, еще покидая Петрию.

Слово «предатель» металлически прозвенело и со свистом вспороло воздух над головой Эрика. Он даже втянул голову в плечи, привычно уходя от удара, почти ожидая, что слово вот-вот материализуется сталью, прольется клинком. Вновь оно было сказано не так, как прочее, но и не так, как "исполнители".

"Интересно, а убить словом он может? — подумал Эрик. И сам себе ответил, не задумавшись ни на минуту: — Этот? Этот все может!"

— Я овладевал секретами мастерства, но не превращался при этом в инструмент, — сказал Шарц. — Я оставался собой. А те навыки, которым обучал меня наставник, помогали это скрыть от него же. Даже удивительно, насколько наивным может быть профессионал, сколь многое он не замечает, не может заметить… Мой наставник так и не понял, что посылает на задание предателя.

— Я… мне говорили, что ты предал гномов… — пробормотал Эрик, весь съеживаясь от того, что посмел сказать наставнику такое.

"Обвинить наставника в предательстве?"