Вторая любовь полностью

— Другими словами, смягчающие обстоятельства не будут учтены?

— Смягчающие обстоятельства?

Суньига отвернулся и посмотрел на окно, где металась бабочка. Солнце сверкнуло на круглых стеклах его очков, делая их матовыми. Потом он снова обернулся к Ханту.

— Что же это за обстоятельства, сеньор?

— Возраст и умственная неполноценность ребенка.

— Мне очень жаль, сеньор. Но мы не у вас в Калифорнии. Вопреки широко распространенному мнению, мексиканцы не относятся спокойно к наркотикам. Вспомните, у мальчика обнаружили кокаин.

— А как насчет показаний под присягой трех свидетелей? — напряженно спросил Уинслоу. — Все они видели, как два подростка сунули ему пакет, когда убегали от ваших людей.

— К несчастью, этими свидетелями оказались туристы. Они уже вернулись домой.

— Иначе говоря, эти показания под присягой ничего не значат… И все потому, что свидетели иностранцы, а не мексиканцы. Это так?

Суньига пожал плечами.

— Мне это кажется дискриминацией наоборот.

— Прошу вас, сеньор. Постарайтесь понять. Я делаю все, что могу.

Хант одеревенело кивнул. Гул бьющейся о стекло бабочки стал громче и яростнее.

— Вы знаете, где меня найти, — сурово сказал он. Потом откашлявшись, добавил:

— Я буду в гостинице.

Суньига вежливо кивнул.

— Я буду держать вас в курсе, сеньор. А пока, могу ли я предложить вам воспользоваться случаем и полюбоваться нашими потрясающими видами? Говорят, что красота природы успокаивает.

Щеки Ханта покраснели от гнева. Но еще больше от провала, подумал он, сдерживая свой темперамент. Уинслоу повернулся и пошел к двери со всей военной выправкой и достоинством, которые ему удалось изобразить. Открывая дверь, он не столько увидел, сколько услышал, как бабочка рванулась обратно в другой конец комнаты.

Сенатор обернулся через плечо. Почти ленивым жестом Суньига потянулся, перехватил насекомое на лету и сжал кулак.

«Правильно, — мрачно подумал Хант. — Дай своей жертве подрыгаться, а потом раздави насмерть».

Он и впрямь не стал бы утверждать, что Суньига сначала не поиграет с насекомым, отрывая одно крыло за другим.

Но вместо этого шеф полиции встал из-за стола, подошел к одному из окон и открыл его. Высунув руку наружу, он выпустил бабочку и закрыл окно.

Этот маленький акт милосердия только еще больше разозлил Ханта.

Что же это за человек, если он выпускает на свободу насекомое и держит под стражей беспомощного, несчастного мальчишку?

Суньига встретился глазами с Хантом. Его взгляд оказался дразнящим и красноречивым, как если бы он произнес все вслух.

«Она одна из нас, — говорил взгляд. — Да, она наша, эта слабая бабочка, а не одна из этих богатых североамериканцев, с которыми мы вынуждены мириться и делать вид, что мы им рады. Не одна из этих грубиянок и грубиянов в их бесстыдно маленьких бикини и плавках, что наводняют страну как саранча, и остаются достаточно долго, чтобы мусорить и загрязнять. Они считают, что все здесь принадлежит им! Что все здесь устроено исключительно ради их блага, словно в огромном океанском парке развлечений. Веселите нас, следите за нами, деритесь из-за наших чаевых!»

Хант прервал этот недоброжелательный контакт взглядов, вышел в коридор и спокойно закрыл дверь. У противоположной стены, на твердой деревянной скамье сидела пара. Как только они увидели сенатора, то выжидательно взглянули на него.

Уинслоу в ответ отрицательно покачал головой и подошел к ним поговорить.

— Мне очень жаль, — негромко сказал Хант. — Я сделал все, что мог.

Женщина кивнула.

— Я знаю это, — храбро ответила она.

Она была худой и крепкой в кости, с прямыми карими глазами и старомодной химической завивкой. Если всмотреться в нее, отбросив в сторону небесно-голубой брючный костюм, белую синтетическую блузку с большим бантом на шее, ярко-фиолетовую оправу очков, можно было заметить черты ее предков-пионеров. В ней чувствовалась американская первобытная сила, гордость и вера в богатство.

Ханту пришлось это признать. Эта женщина была олицетворенной башней силы, вошедшей в поговорку.

Но вот ее муж, он совсем из другой оперы. Мужчина тяжело воспринял новость и не сделал попытки скрыть набежавшие слезы. Его жизнерадостный наряд курортника — желтые свободные брюки-гольф, гавайская рубаха буйной расцветки, бейсбольная кепка — никак не вязался с мрачностью и лишь подчеркивал трагедию того, что семейный отдых не удался.

Ужасно не удался.

«Этот человек разбит, — понял Уинслоу. — Если его сына скоро не выпустят, он очень быстро рассыплется на части».

— Бедный Кев. — Джо Уитмор утомленно потер лицо. — Если бы только я не настоял на том, чтобы мы его взяли с собой.

— Прекратите мучить себя, — мягко попросил Хант. — Вы не должны так думать. Это не ваша вина.