А я слушала, как гулко стучит его сердце под моим ухом, и пахло от него этим же хвойно-цитрусовым ароматом, но тогда аромат был едва уловим, а от Алексея вкусно пахло пылью, костром и железом.
Вот тогда-то я и подумала, что было бы хорошо просыпаться так каждое утро, утыкаться в мужское плечо и вдыхать этот мужской запах, дарящий тепло и спокойствие.
Я потрясла головой, освобождаясь от ненужных воспоминаний, и улыбнулась. Хотя почему-то мне было трудно это сделать, потому как всё моё спокойствие, весь мой настрой, к которому я так долго шла после разговора с Агриппиной Александровной, разрушился после того, как я увидела его.
– Я готова, Алексей Сергеевич. Поедемте, – сказала я.
Но он вдруг почувствовал, что что-то не так, и переспросил:
– Фаина Андреевна, с вами всё в порядке?
Я бы, конечно, не сказала ему, что его мать приходила, но Анфиса Васильевна, которая стояла тут же и которая не была обременена никаким этикетом, заявила:
– Была в порядке, пока маменька ваша не пришла!
Я только успела повернуть голову и укоризненно произнести:
– Анфиса Васильевна...
Брови Алексея взметнулись вверх.
– Матушка была у вас?
– Да, Алексей Сергеевич. Но мы с вами можем это обсудить по дороге в лабораторию.
– Да-да, конечно... – несколько растерянно произнёс Алексей и посторонился, пропуская меня вперёд.
Сегодня он приехал не сам, он приехал в экипаже с кучером.
Погода с утра была пасмурной, небо застыло серыми тучками в ожидании дождя, поэтому экипаж был крытым.
Усевшись в него, мы остались вдвоём, и Алексей сразу спросил:
— И что же сказала вам моя матушка?
Я нашла в себе силы улыбнуться и ответила:
— Матушка ваша очень вас любит, Алексей Сергеевич, и желает, чтобы судьба ваша была устроена. Поэтому сегодня она попросила меня не задерживать вас надолго, отпустить пораньше, поскольку у вас судьбоносный день.
Алексей нахмурился и поджал губы:
— И что же вы, Фаина Андреевна, ей ответили?
Мне понравилось, что он не стал оправдываться или что-то объяснять, в тот момент мне бы это показалось ложью.
— Я ответила, — спокойно сказала я, — что ни в коей мере не собираюсь мешать вашему счастью, Алексей Сергеевич. Что наши отношения с вами сугубо деловые. И сегодня я постараюсь отпустить вас пораньше.
Он вдруг наклонился ко мне ближе, настолько близко, что я почувствовала тепло его дыхания.
— Это правда? Только деловые? — спросил он.
Я отклонилась, прижавшись спиной к спинке сиденья, и нашла в себе силы сказать:
— Да. Разве может быть иначе, Алексей Сергеевич? Как сказала ваша матушка, мы же разных сословий, мыслим по-разному. Разве может между нами быть что-то другое?
И вдруг я увидела, как помертвело лицо Алексея. Я буквально услышала, как он стиснул зубы. Он тоже откинулся назад, прижавшись к спинке своего сиденья, и до самой лаборатории мы больше не проронили ни слова.
Я смотрела в окно. Иногда мне казалось, что он смотрит на меня, потому что я кожей чувствовала его взгляд, но, может быть, это просто были мои мысли.
В лаборатории мы управились за час, а когда вышли, шёл дождь. Он был необыкновенно холодным, как будто за этот час кончилось лето, и с Невы стал дуть порывистый осенний ветер. Я сняла шляпку, чтобы она не улетела, и почувствовала, как растрепалась причёска.
— У меня есть время, — сказал Порываев. — Давайте я отвезу вас до дома, Фаина Андреевна.
Но я, представив, как мы будем ехать молча, ничего не говоря, покачала головой:
— Помогите, пожалуйста, найти извозчика.
И уже скоро я ехала обратно в холодном казённом экипаже и думала о том, почему не сказала ему, что действительно почувствовала, когда узнала об обеде с невестой.
Но внутренний голос говорил мне: «Он не рассказывал тебе, значит, сам считает тебя деловым партнёром.»
А я возражала: «А почему тогда он спросил, правда ли это?»
Внутренний голос убеждал: «Мать Алексея Порываева права, не настолько ещё общество стало демократичным, не настолько размылись границы между сословиями, чтобы общество приняло брак дворянки и купца.» Но я-то не дворянка, подумала я. Я Фаина Андреевна, бухгалтер с рудника...
«Эх, Фаина Андреевна...» — правильно говорят, что годы — это ещё не показатель мудрости.
Приехав домой, я отправила Тихона в больницу узнать, как там Митрофан, и, если его готовят к выписке, попросила мужчину заехать на вокзал и купить билеты обратно в Екатеринбург.
Алексей вернулся домой весь промокший. Он и сам не понял, почему. Ведь специально поехал в крытом экипаже, чтобы было удобно и тепло Фаине. Но почему-то, когда она отказалась ехать с ним, он нарочно открыл окно, и косой дождь, попадая внутрь, залил весь пол в экипаже, да и его самого с головы до ног.
Это же Петербург, не Москва. Здесь не просто дожди, здесь ливни. Но даже этот холодный ливень не смог погасить того злого жара, который охватил Алексея при мысли о том, как она к нему относится. И он решил поговорить с матушкой, не понимая вообще, зачем она пошла к Фаине.