Конечно же, руководство Михаила позаботилось, чтобы у него было все необходимое: какие-то зарубежные препараты, которых клиника не имела да и при нашем здравоохранении не могла иметь. Господи, до чего обидно, когда, располагая великолепными врачами, зачастую на голову выше уровнем западных, мы пасуем, если требуется современный инструментарий, современные, новейшие лекарства, а по радио только и слышишь рекламу, рекламу всяких препаратов отечественного производства, которые излечивают буквально от всего на свете — от алкоголизма и импотенции до остеохондроза и насморка. Сколько раз Дмитрий, сидя на кухне, где работал старенький аппаратик Московского радио, возмущенно говорил: «Спид и срам нашему здравоохранению! Только и остается, что лечиться по радио, а еще не стесняются и через каждую минуту приговаривают, что они — настоящее радио… Ну да, ну да, понимаю, — соглашался с возражениями Сашеньки, — они за рекламу не отвечают, так пусть и не вешают нам лапшу на уши, что они настоящие. Посмотрел бы я, как и куда они пойдут лечиться при необходимости — к тем ворожеям или будут искать пути к знакомому врачу! Черт, черт! Не могу я это спокойно слушать — хоть лопни!»
Так вот, у каскадера Михаила, были настоящие лекарства, никаких «нестаритов», «неболитов», «несмердитов». Все было доставлено в клинику двумя молодыми парнями, видимо тоже киношного ведомства, которым выдали постоянные пропуска для посещения больного, а они, в свою очередь, выдали под расписку старшей сестре весь набор медицинских препаратов, и она каждый раз передавала палатной сестре по ампуле, по таблеточке, по порошочку — все, как в бухгалтерской книге.
Благодаря всему этому и, главное, профессионализму врачей, которые, хоть и не располагали подобными лекарствами у себя, но читали о них умные статьи в английских и всяких других медицинских журналах, а еще и исходному здоровью пациента, каскадер довольно быстро и успешно пошел на поправку, минуя многие опасные этапы болезни и возможные осложнения.
Вторично Таня посетила его уже по долгу студентки, которая обязана была завести собственную историю болезни, куда следовало записать не только то, что имелось в клинической официальной истории, но и подробнейший анамнез, то бишь историю заболевания, всякую отягощенную наследственность, как принято называть те болезни, которые вслух неприятно произносить, потом полагалось самостоятельно прослушать, прощупать, простукать, определить все границы и консистенцию внутренних органов, измерить давление, посчитать пульс. В конце концов, нужно убедиться, права ли Лилька, говоря, что у него могут быть разные дефекты, хотя это, конечно же, шутка. На самом деле она ждала и боялась той минуты, когда склонится над Михаилом, прикоснется к нему, станет поворачивать с боку на бок, усаживать, вновь укладывать…
После короткого опроса по заданной теме педагог отпустил студентов к их пациентам. Ребята быстро разошлись по палатам. Таня на секунду приостановилась у приоткрытой двери в палату Михаила и, постучав, вошла.
Он сидел на кровати в пижаме, опустив ноги на пол, и читал газету.
— Ко мне входят без стука, — сказал он, не отрываясь от газеты. — Вы же здесь хозяйка, а я — подневольный гость.
— Здравствуйте, — тихим голосом произнесла Таня. Она мысленно представляла Михаила лежачим, слабым, молчаливым и была удивлена такой переменой к лучшему. — Сегодня я не хозяйка, а студентка… Извините, но я пришла по вашу душу — мне нужно выполнить задание, обследовать вас…
— Так ведь уже вроде палатный врач…
— У нас академия, не просто больница, поэтому студенты должны учиться, вернее, научиться… — Она запуталась.
Михаил отложил газету, улыбнулся — странно, губы у него уже не обметаны, а за ними сверкнули белые зубы, и были в этой улыбке и озорство, и вызов.
— Для вас я готов стать подопытным кроликом. Приказывайте, что я должен делать.
— Для начала, пожалуйста, ложитесь и снимите пижаму, чтобы я могла вас прослушать, — уже почти не робея, произнесла Татьяна.
Процедуру обследования часто прерывал сильный кашель, после чего на лбу больного появлялась испарина. Он промокал ее небольшой махровой салфеткой, каждый раз извинялся, но на попытки Тани отложить все до следующего занятия мотал головой, приговаривая:
— Ешьте мое мясо, пейте мою кровь, но уж валяйте сразу, а то поправлюсь, и нечего будет вам выслушивать. Я ведь для вас представляю интерес, пока я болен, не так ли?
Танька смутилась, но быстро нашлась:
— Не совсем так. Ваши легкие — безусловно, но человечески мне всегда интересно — кто мой пациент, какой он.
— Что, так сразу взять и все вам выложить? — спросил он с иронией и тут же раскашлялся.
Татьяна взяла салфетку и сама протерла ему лоб. Рука ее дрожала.
— Нет, нет, ну зачем же так… Просто обыкновенное общение. Кстати, без этого настоящий врач не может обойтись, потому что в личности больного часто заключен ключик и к болезни, и к лечению.
— Да вы рассуждаете как врач, а не студентка. Это вам, я думаю, ночные дежурства помогли понять, не так ли?
