Потерпел он в итоге конфуз изрядный. История с покупкой «мертвых душ» просочилась, собрание благородное губернского города зажужжало, словно растревоженный улей, и в жужжании этом родились нелепейшие выдумки. Сначала почтмейстер здешний высказал подозрение, что будто Чичиков – разбойный атаман, капитан Копейкин. Копейкин, будучи героем войны 1812 года, справедливо обиделся на российскую бюрократию и подался в грабители.
«Но все очень усомнились, чтобы Чичиков был капитан Копейкин, и нашли, что почтмейстер хватил уже слишком далеко. Впрочем, они, с своей стороны, тоже не ударили лицом в грязь и, наведенные остроумной догадкой почтмейстера, забрели едва ли не далее. Из числа многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно – странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон...
…Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона. Полицеймейстер, который служил в кампанию двенадцатого года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок»[107].
Ну и? Что здесь от трагического полковника, фактического вождя несостоявшейся революции, окончившего дни на виселице? Где афера с мертвыми душами, а где – каре на Сенатской и Черниговский полк? Ясное дело, ничего общего.
Вот он, второй «господин П.» – Павел Иванович Пестель. «Русский Брут», как назвал его А.С. Пушкин. Умнейший человек. Брут… Хотя вот, к примеру, некоторые соратники по заговору сравнивали его не столько с Брутом, сколько с Наполеоном Бонапартом. Например, К.Ф. Рылеев.
«Пестель неосторожно позволил себе похвалить Наполеона, назвав его “истинно великим человеком”, и заявил, что если уж иметь над собою деспота, то иметь Наполеона. Конечно, политический опыт Наполеона Пестель учитывал, как учитывали этот опыт и многие другие деятели тайных обществ… Однако Рылеев… увидел в этом намек на собственную несостоятельность. Обидевшись, он сразу же заподозрил собеседника в личной корысти. Пестелю пришлось оправдываться, объясняя, что сам он становиться Наполеоном не собирается и рассуждает чисто “теоретически”. “Если кто и воспользовался нашим переворотом, то ему должно быть вторым Наполеоном, в таком случае мы не останемся в проигрыше!” – так, по показанию Рылеева, Пестель пояснял свои слова.
Рылеев не поверил пояснениям Пестеля и на следствии показывал, что сразу “понял, куда все это клонится”. Видимо, поэт был первым, кто уподобил Пестеля Наполеону, узурпатору, “похитившему” власть после победы революции во Франции. Слово было произнесено. О беседе с Пестелем Рылеев рассказал членам северной Думы. И в результате все “члены Думы стали подозревать Пестеля в честолюбивых замыслах”.
Не желавшие терять своей власти и значения в тайном обществе северные лидеры вслед за Рылеевым заговорили о Пестеле как о честолюбце, мечтавшем воспользоваться плодами произведенной в столице революции»[108].
