Я так устала. Так ужасно устала.
Каждую ночь мне снится этот страшный сон. Я в чаще леса, а потом за мной начинают гнаться страшилища.
Я бегу и зову не помощь, но никто не приходит спасти меня.
Темные тени рвут меня на куски. Отрывают мне руки и ноги и хохочут.
Такой страшный хохот.
Самое ужасное, что я тоже смеюсь. Мое сердце тоже гнилое.
Каждый день я чувствую, как тысячи глаз, полных ненависти, смотрят на меня.
Они все хотят, чтобы я умерла. Мне некуда бежать.
По дороге в школу и домой я думаю: если бы на платформах МТЖД не стояли барьеры, я бы бросилась под поезд. И конец всему.
Может быть, будет лучше, если я умру. Я только все порчу.
Каждый день в классе я смотрю на нее. Она этого не показывает, но я знаю, что она ненавидит меня.
И я знаю, что она делает по секрету.
Она называет меня воровкой парней, наркоманкой и шлюхой. Хотя…
– А дальше?
Нга-Йи перевернула оба листка, но обратные стороны были пусты. Как сумасшедшая она принялась перелистывать страницы «Анны Карениной».
– Это всё. Только две странички, – печально произнес N. – Когда я понял, что это только часть записки, я подумал кое о чем… если нам повезет.
Нга-Йи и все остальные непонимающе уставились на него, а он бросился к стеллажам. Они были невысокие, всего лишь по плечо детективу. Нга-Йи видела, что он быстро идет вдоль полок и бормочет названия. Наконец он схватил какую-то книгу с полки и вернулся к конторке.
«Анна Каренина», второй том.
N положил книгу на конторку и стал ее перелистывать. Нга-Йи поняла, что он имел в виду, когда он дошел до сто двадцать шестой страницы. Там лежал точно такой же, сложенный вдвое листок желтой бумаги для заметок. Стараясь, чтобы руки не дрожали, Нга-Йи потянулась к листку. – Хорошо, что никто не выбросил, – пробормотал N.
Но содержание записки не помогло лучше понять смысл.
…уже.
Я не написала ее имя, чтобы обвинить ее. В конце концов, ты не знаешь меня, а я не знаю тебя.
Просто мне хотелось, чтобы незнакомый человек услышал обо всем, что я пережила, и пусть это послужит подтверждением того, что я когда-то жила в этом мире.
Когда ты будешь читать эти строки, меня, может быть, уже не будет в живых.
– Что-то не сходится, верно? – спросил Квок-Тай.
– Такое впечатление, что одной странички не хватает, – сказала мисс Юэн.
N еще раз старательно переворошил страницы тома, но из книги ничего не выпало.
– А третий том есть? – спросила учительница у Вайолет.
– Нет… – проговорила та, и Нга-Йи закончила за нее:
– У этой книги всего два тома.
– Тогда… – N задумчиво опустил голову и вдруг резко повернулся к Вайолет. – Скорее проверь абонемент Сиу-Ман.
– Ее абонемент? – эхом повторила мисс Юэн.
– Она взяла из библиотеки первый том, чтобы спрятать в нем листки с запиской. Я не думаю, что она специально выбрала именно эту книгу, а другую часть записки сунула в первую попавшуюся книгу в библиотеке. Скорее, она взяла в библиотеке несколько книг, разделила листки между ними и вернула книги обратно, но по случайности одну оставила в шкафчике. Еще одна часть записки в какой-то другой книге. Или в нескольких.
Квок-Тай нахмурился.
– Но зачем ей было это делать?
– Понятия не имею. – N покачал головой. – Может быть, она хотела, чтобы мы не нашли записку до того, как она себя убьет, потому и оставила послание так своеобразно. Заложить листки сразу в несколько книг – гораздо труднее будет разыскать записку. Немногие школьники в наши дни читают книги, если на то пошло. Если бы она положила все листки в один том, они могли там пролежать не один год, и кто-то нашел бы их тогда, когда о Сиу-Ман уже давным-давно все забыли бы.
У Нга-Йи больно кольнуло сердце. Как Сиу-Ман могла сказать все эти слова воображаемому незнакомцу, а не родной сестре?
