— Спешим, какой разговор?! — кричал в ответ Садыков. — Сегодня мы в графике, как в аптеке! Двести километров на пневматики намотали.
Все еще не видя их, Шура тоже подала голос:
— И все-то вы спешите, Егор Парменович, все спешите!
— А как же иначе, Александра Карловна? — сказал подошедший к автобусу директор и наклонился, вглядываясь в лицо девушки. — Здесь бывает, что и в апреле суховей налетит. Момент надо ловить, момент между снегом и пылью. У нас пять тысяч яровых, а совхоза, по сути дела, еще и нет. Только приказ министерства. Виноват, есть еще печать и угловой штамп: «Жангабыльский зерносовхоз»! Вот и все наши достижения! — заколыхал Корчаков в смехе животом и снова забеспокоился. — Соседи, поди, уже сеют вовсю! Прочахнет земля, не одну тонну потеряем!
— И мы завтра сеять будем! Ну послезавтра! Увидишь! — кричал за спиной директора Садыков и горячо дышал ему а затылок.
Где-то рядом послышался баритон, печально певший:
Шура быстро поднялась в автобус и зажгла полный свет. Он лег далеко во все стороны, и виден стал Неуспокоев, подходивший медленной, задумчивой походкой князя из «Русалки». Он, видимо, не ожидал встретить здесь директора и завгара, но, не показав вида, помахал Шуре рукой:
— Привет русалке! А почему русалка принимала гостей без света? Не рекомендую близко подпускать к себе в темноте двух этих старых, многоопытных донжуанов!
— Поганый у вас язык, Николай Владимирович! — ответила Шура и сердито засмеялась. — Я в темноте на степь смотрела.
Все обернулись и тоже посмотрели на степь.
Шура раньше видела степь только на городских окраинах, в виде безобразных и унылых пустырей, захламленных шлаком, шахтной породой и битым кирпичом. А сегодня она увидела настоящую степь, бродившую весенними соками стихию. Ночь скрала горизонты, и степь была, как дно огромной непостижимых размеров бездны. Но бездна эта светилась на всем видимом пространстве неясным, голубоватым стелющимся светом. Это было всего лишь отражение света крупных чистых звезд в озерках, бесчисленных лужах и на влажной земле, но хотелось думать, что светятся сами степные недра. Так было таинственнее, необычайнее, и эта таинственность была чем-то сродни новым и еще неясным, как этот свет, чувствам, овладевшим душой Шуры. Вернее, это было предчувствие чего-то большого, глубокого, важного, что захватит всю силу ее ума и сердца, всю силу молодости, цветущую в человеке только раз. Долгое молчание прервал Неуспокоев:
— Ну, Александра Карповна, насмотрелись на степь? Какою она вам показалась?
Шура в нерешительности прижалась щекой к плечу.
— Расскажу — никто не поймет. И самой не все ясно. Будто шла, шла по неизвестной дороге, волновалась, боялась того, что впереди, и вот укрылась под надежным кровом. Нет, правда, никогда еще я не испытывала такого чувства.
— Чистейшая лирика! И самой неясно, и никто не поймет, — снисходительно и насмешливо сказал Неуспокоев. — А здесь нужна суровая проза. Эпос и патетика! Степь именно патетическая! Волнует, зовет делать большие, огромные дела! Маленькие как-то не вписываются в ее масштабы.
— Э, верно говоришь. У нас в степи все большое, — покивал головой Садыков.
— А нам с вами придется на первых порах маленькими делами заниматься, — сказал Корчаков. — Мне, например, в первую очередь надо людей кормить, значит вам придется скомбинировать из бочек, фанеры и ящиков с продовольствием столовую. А потом и контору. Палаток у нас мало. А еще простые навесы для муки, крупы и соли, ну, еще безопасные от огня площадки для горючего.
— Сделаем и площадку, и навесы, и столовую с конторой, и сделаем на «отлично»! — горячо перебил его Неуспокоев. — А потом удобные, красивые дома выстроим, больницу, клуб, магазины. Люди бросили большие города, прекрасные квартиры, и они не должны жить как попало! Я ничего не забыл?
— Все ладно сказал. Это хорошо, это давай наш сюда! — радостно согласился Садыков и перевернул фуражку козырьком к уху.
— Погодите, товарищ Садыков! Но и это будет только выруливание на старт, как летчики говорят, и нулевой цикл работ, как говорим мы, строители. Пройдет очень немного лет, и хлеб, мясо, масло, шерсть, яйца будут отправляться отсюда на тяжеловесных поездах. Горы хлеба, мяса и молочные реки! Надо все это вправить в русло. И к черту кустарничество, крохоборство! Всю целину надо увязать в единый комплекс. Железные и шоссейные дороги вдоль и поперек! Частокол из мачт электропередач! Мосты, вокзалы, элеваторы, холодильники, мясокомбинаты, мельницы. Вообразите, едете вы степью, такой вот монгольско-половецкой степью. Мазары, конские и верблюжьи черепа, безлюдье, глушь. И вдруг на горизонте встали высоченные, облака подпирают, башни элеватора. А в башнях — невиданный в мире урожай! Или трубы какого-нибудь мощнейшего мясокомбината. И не одна-две, а десятки труб. Сотни!
— Эх, хорошо говоришь, малый! — крикнул Садыков. — И государству к бюджету миллиардик прибавки!
