— По-моему, — опять начал он и решительно, гордо вскинул голову, а высокий тенорок его зазвенел, — это от нас зависит! Я считаю, что это только от нас зависит!
— Вот! Слышите? — улыбнулся Илат широко и облегченно. — А ведь это что? Ведь это называется коммунизм!
— Изобилие — это материальный базис, формула перехода, — раздельно сказал Воронков тоном учителя, поправляющего ученика.
— Пускай формула! — радостно согласился Ипат и с наивной торжественностью поднял руку. — И тогда мы, как твой папуас, встанем и крикнем до трех раз на всю планету: «Кто голодный на земле, иди к нам кушать!» О всей планете думать надо, а то как же иначе?
— Господи, о планете думать будем! Как маленькие дети, ей-богу! — зло, по-кошачьи фыркнула Тоня.
Ей никто не ответил. Все смотрели в огонь и улыбались. Шептал сонно догорающий костер, сопел и чавкал заснувший Помидорчик, и вдруг где-то рядом звонко закричал петух.
— Тьфу, чтоб тебя разорвало! — вздрогнул Ипат. — Напугал, окаянный!
— С собой везете? — кивнул Воронков на машину, где пел петух. — Птицеферма местного значения?
— Все с собой привезли: и праздничное, и будничное, и мелкое, и глубокое. А может, все бросить здесь придется, — жалобно запрыгали морщинки на лице матери, и по щекам ее покатились слезы.
Антонина взглянула испуганно на плачущую мать и, вскочив со стула, закричала плачущим, визгливым голосом:
— Всю жизнь изломали в щепки! И куда мы едем, куда уезжаем? Не поймешь, на какой точке географии находишься! Завезли, спасибо вам, дорогие родители!..
Платок свалился с ее головы, растрепался высокий модный зачес.
Помидорчик вскочил с чемодана и обвел всех ошалелым, испуганным взглядом. Ипат крякнул и уставился в землю. На скулах Виктора туго двигался мускул.
Воронков посмотрел пристально на кричавшую девушку и накрыл своей большой ладонью ее крепко, зло стиснутый кулачок.
— Напрасно вы, Тоня, так ставите вопрос. Пройдут ваши молодые годы, и чем большим вспомните вы молодость? Главное-то и не сделаете. Короче говоря, давайте пройдемся. Мне вам много чего нужно сказать, — опасливо обнял он девушку за плечи.
Антонина рывком освободилась от руки Ильи и как была, простоволосая, пошла от костра в степь. Илья догнал ее и пошел рядом. Низкая луна обливала их красным светом.
— Этот сагитирует! — с тихим смешком сказал Виктор.
— Хлебный баланс разъяснит! — в тон ему подхватил отец.
Они пересмеивались, перешучивались, оба головастые, плечистые, оба с бочковатой грудью и веселыми глазами.
Марфа проводила долгим взглядом уходившую в степь пару и поднялась со вздохом:
— Пойдем и мы, Лидуша. Спать пойдем. Ну ее, эту ночь! Обманывает только… Спасибо за тепло, за беседу, — поклонилась она.
Уходили они молча, без песни. До костра долетел громкий, тоскующий голос Марфы:
— Что это со мной? И все будто кого-то нет, и все будто жду кого-то…
— И сюда любовь свою притащили, — презрительно скривил губы Виктор. — Смешно, ей-богу!
— Смотри, пробросаешься! — хитро прищурился отец. — Седина в бороду грянет, и пошел бы с какой-нибудь ласковой в степь песни петь, ан поздно.
— Больно надо! — заносчиво ответил Виктор.
— Погоди-ка, — остановил его отец. — Бежит сюда кто-то. Двое! Наш Пашка бежит, и Бармаш с ним. Чего это они?
— Где Воронков? Он же здесь был, — спросил запыхавшись подбежавший Полупанов.
— Только что ушел. Крикнуть можно. А что случилось?
Полупанов, не ответив, сложил руки рупором и крикнул:
— Воронков!.. Сюда!.. Живо!..
Через минуту послышался топот бегущего человека, и у костра появился Воронков.
— Илья, дело дрянь! — крикнул ленинградец. — На Цыганском дворе шоферы перепились!
— Не перепились, а трое выпили подходяще, — тихо поправил его Бармаш.
— Ладно. Пошли к начальству. Доложите, как очевидцы. Мы этот срыв дисциплины в момент ликвидируем! — погрозил Воронков кулаком в сторону постоялого двора.
Они торопливо зашагали к колонне. Когда их не стало видно, к костру подошла тихо Антонина, села, поджав под стул ноги в легоньких городских «румынках», и снова, зажав подбородок в ладонь, заплакала мелкими, злыми слезами. Глаза она самолюбиво прикрывала платком.
Всегда дует в степи ветер. Словно в гигантской трубе между землей и небом, катится и катится волнами то теплый, то холодный ветер. Шура Квашнина, сидя на откидном трапике автобуса, заплетала на ночь, перекинув через плечи, толстые косы, и неугомонный ветер трепал их пушистые кончики. Где-то в темной степи слышны были приближавшиеся, но неясные еще голоса директора и Садыкова. Но вот голоса приблизились настолько, что можно было разобрать слова.
— Спешить, спешить надо! Теперь каждый день на вес золота! Отошла земля! — хрипловато басил Корчаков.
И Шура знала (днем она видела это не раз), что директор с этими словами вонзает в землю стальной щуп, вытаскивает теплые, липкие комочки. Он мнет их в пальцах, растирает в ладонях и взволнованно вздыхает.