Ключница, взявшаяся было за ручку двери, быстро повернулась и приблизилась на несколько шагов; ее лицо было совершенно спокойно, только всегда румяные щеки стали еще краснее обыкновенного.
— Это я дала ему, барон, — сказала она своим решительным тоном. Гофмаршал обернулся.
— Что это значит, Лен? Как осмелились вы сделать это, вопреки моему непременному желанию и моей воле?
— Э, господин барон. Рождество исключительное дело: тут только и хлопочешь о том, чтобы за пару пфеннигов видеть благодарность, а мальчика ничем так не утешишь, как этой бумагой… Детям кучера Мартина я подарила на елку целый стол разных безделушек, и никто не осудил меня за это… Я целый год не забочусь о том — пишет или рисует Габриель, ведь это не мое дело, да я ведь ничего и не понимаю; я и подумала так: а может быть, он нарисует Матерь Божию, ведь это не грех.
Гофмаршал смерил ее долгим, подозрительным взглядом.
— Не знаю, или вы бесконечно глупы, или чрезвычайно хитры, — проговорил он, отчеканивая каждое слово.
Лен спокойно выдержала его взгляд.
— Милосердный Боже! Во всю жизнь мою я ни разу не хитрила! Нет, уж скорее я глупа, господин барон.
— Ну, так позвольте просить вас оставить ваши глупости на будущее Рождество. Берегите ваши пфенниги на черный день, когда вы не в силах будете ни работать, ни служить! — гневно сказал он и ударил костылем о паркет. — Мальчик не должен рисовать ни под каким видом, слышите ли?.. Это его развлекает… Разве это Матерь Божия? — горячился он, показав ей оба куска разорванной бумажки, на которой был правильно нарисован лев, готовящийся сделать прыжок. — Я говорю, что он только дурачится, а вы так просты, что еще помогаете ему… Отвечай! скомандовал он мальчику, — какое у тебя призвание?
— Я пойду в монастырь, — ответил тот тихо.
— И почему?
— Я должен молиться за свою мать, — проговорил мальчик, и слезы брызнули у него из глаз.
— — Правда, ты должен молиться за свою мать, на то ты родился, на то послал тебя Бог на свет… И если ты протрешь свои колени, день и ночь призывая на нее милосердие Божие, то и этого будет недостаточно. Ты знаешь это, тебе и придворный священник тысячу раз повторял то же самое, а ты все предаешься светским занятиям и даже строго запрещенное тебе малеванье кладешь в молитвенник… стыдись ты, негодный мальчишка!.. Марш отсюда!
Худенькая фигурка мальчика исчезла за дверью, как тень.
— Лен, вы соберете всю подаренную на елку бумагу и принесете мне! — сказал гофмаршал.
— Слушаю, господин барон, — ответила ключница и расправила свой туго накрахмаленный фартук; ее рука слегка дрожала, но лицо было совершенно серьезно.
Поклонившись, она вышла из комнаты.
— Сегодня дедушка такой злой, — шепнул Лео наставнице.
Она с испугом зажала ему рот рукой. Лео ударил ее по руке и стал порывисто вытирать рукавом губы.
— Вы не смеете трогать моего лица вашими ледяными руками: я терпеть этого не могу, — ворчал он грубо.
Напрасно ждала Лиана выговора со стороны гофмаршала, но тот, отвернувшись, смотрел в камин, точно и не слыхал звонкого удара по руке наставницы.
— Ты нехороший мальчик, Лео, и заслуживаешь наказания, — сказала она наконец строго.
— О, пожалуйста, это ничего, — тараторила наставница, подвязывая мальчику салфетку. — Мы все-таки ладим между собою; не правда ли, мой милый Лео?
— С такими правилами вы недалеко уйдете, фрейлейн Бергер, — возразила молодая женщина. — И для ребенка подобное обращение…
— Извините, но я поступаю согласно данной мне инструкции, — прервала ее колко наставница, бросив при этом взгляд в сторону гофмаршала. — Я всегда буду стараться заслуживать одобрение только с этой стороны; никто не может служить двум господам.
— Позвольте мне высказаться, фрейлейн Бергер! — прервала ее Лиана совершенно спокойно, но с таким достоинством, что наставница замолчала и потупила глаза.
— Позвольте мне прежде высказаться! — воскликнул старик.
Он небрежно откинулся на спинку кресла, сложив ладони и ударяя пальцами о пальцы; дерзкая и злая улыбка играла на его губах.
— Вы вчера были величественной, но все же девственно прекрасной невестой, и могу уверить вас, что вы мне гораздо больше понравились, нежели сегодня, когда вы облеклись в материнское достоинство; это мудрое выражение не пристало к вашему молоденькому личику… Скажите: откуда взялась у вас наклонность вмешиваться в воспитание детей? Уж конечно, не от светлейшей матушки, ее-то я знаю.
Все это он говорил с улыбкой, шутя и продолжая ударять пальцами о пальцы.
