Сегодня ей предстоит сходить к гинекологу, и она этому очень рада. Впервые в жизни она спешит во врачебный кабинет.
Выходит из конторы в обеденный перерыв и оглядывается по сторонам. Седана нигде не видно, можно выдохнуть. Еще пару недель назад она и подумать не могла, что пойдет в клинику, не поставив его в известность, тайком от него.
В клинике играет тихая музыка, в воздухе витает запах эвкалипта. Ей безумно нравится этот аромат. Когда они начали встречаться, она удивилась: «Мои любимые цветы? Ой, я не знаю, наверное, белые». Она ответила ему наобум, потому что никто и никогда не дарил ей цветов. «А эвкалипт?» — спросил он. Ее маленькая квартирка пропахла эвкалиптом — он ни разу не пришел с пустыми руками, и ей пришлось обзавестись вазами, не одной, а сразу тремя: две для свежих букетов, а третья, самая большая, для веточек эвкалипта, ведь они сохранялись, когда другие цветы увядали. У нее возникало ощущение, что она таким образом скапливает любовь, составляет огромный букет удачи. Запах эвкалипта, казалось ей, это аромат счастья, счастья, которого оба уже не ждали.
Она вспоминает, и вдруг слезы выступают у нее на глазах. Обычно она плачет редко и очень горько. И только при нем. Поначалу слез хватало, чтобы он тут же успокоился, как будто именно слезы и были его целью, как будто он хотел что-то растопить в ней. Но уже давно ее плач не останавливает его; теперь ей нужно раскраснеться, с растрепанными волосами умолять невесть о чем. И по этой причине он доводит ее до крайности, оскорбляет, давит, толкает, таскает за волосы.
Потом она вспоминает про разбитый бокал, про то, каким внимательным он стал, как просил прощения, когда она порезалась, и она сказала себе: да, кровь помогла. И по логике вещей, впредь он будет успокаиваться только при виде того, как она истекает кровью.
Тихий голос, который в последние дни медленно пробивал себе дорогу в мозговых извилинах, голос, который много месяцев молчал от безысходности, что-то шепчет. Шепот слабый, еле слышный, но Сандрина различает:
В это мгновение в холл входит врач. Она сменила прическу. Косички делят ее череп темными рядами. Очень красиво. Сандрине хотелось бы иметь такие волосы. И не только. Жизнелюбие. Волю. Ей хотелось быть кем-то другим.
Докторша не подзывает ее к себе — подходит сама, наклоняется, чуть ли не садится на корточки и говорит:
— Эй, что такое? Это гормоны?
Сандрина достает бумажный платочек и старается не нарушить макияж. Говорит: нет, не знаю, может быть.
— Пойдемте посмотрим, — улыбается ей гинеколог. — Хорошо? Вы мне все расскажете.
В кабинете Сандрина садится и не произносит ни слова. Разгневанный голос, который она только что слышала в своей голове, снова что-то шепчет. Этот голос рычал на нее, требуя немедленно уйти, когда мужчина, в которого она так безнадежно влюбилась, в первый раз попросил показать ему сообщения в ее телефоне. Он подозревал, что она переписывается со своим начальником; она клялась, что нет, и он сказал: «Докажи».
Голос тогда кричал: Даже
Когда со временем он попросил пароли от ее телефона, от банковской карточки, от электронной почты, голос превратился в шипящую, неразличимую, еле слышную струйку.
— Итак. Что с вами?
Сандрина отрицательно качает головой, она не знает, с чего начать, она только что позволила себе понять, к чему все идет и как все закончится: плохо. Ей не удается выразить это вслух, потому что она не все еще обдумала. Что происходит, что может случиться, кто она, кем является, где и почему находится.
Она заставляет себя дышать, унять наконец слезы. Напротив нее доктор, спокойная и терпеливая, но между бровей пролегла обеспокоенная складка. Она мягко начинает задавать вопросы.
— Тошнота? Слабость?
— Все нормально, — выговаривает Сандрина, и у нее отлегает от сердца.
— Вы сдали дополнительные анализы?
Сандрина говорит:
— Нет, простите, у меня не было… не было…
Она не знает, что хочет сказать: времени, храбрости, случая? Она не знает, как объяснить, что так и не сказала о своей беременности мужчине, с которым живет, потому что он шпионит за ней, засекает время ее поездок; что иногда она вынуждена сидеть за компьютером в обеденный перерыв, потому что и речи быть не может о том, чтобы задержаться вечером хоть на минуту; что она не смеет его ослушаться и нарушить правила, потому что с тех пор, как первая жена уже не мертвая, все с каждым днем становится хуже и хуже.
— Это не страшно, — заверяет ее гинеколог, имея в виду анализы. — Вы сможете сходить в лабораторию прямо отсюда в конце недели?
«Да», — кивком отвечает Сандрина.
— Прекрасно. И не будем больше об этом. Хорошо. Теперь об отце. Вы сказали ему?
«Нет», — молча качает головой Сандрина.
— Но… он же никуда не делся? Вы ведь живете с ним, да?
«Да», — кивком отвечает Сандрина.
Пауза. Очень долгая пауза.
— Я могу вас осмотреть сегодня?
Голос докторши мягко нарушает тишину кабинета. Здесь никто никуда не торопится; на смотровом кресле — тонкая бумага, на стенах нет картин — только постеры в рамках, но все такое располагающее, все, что требуется. И Сандрина наконец говорит:
— Да.
— Вы не могли бы раздеться? Если хотите, блузку можете не снимать… Вы не могли бы прилечь? Давайте все делать поэтапно. Сначала вы ляжете на спину… вот так. Я прощупаю живот… теперь посмотрю ниже. Так, это может показаться очень холодным… нет? Все хорошо? Тем лучше. Итак…
Сандрина разглядывает потолок. Белые квадраты, имитирующие… Что? Что они хотели изобразить? Мрамор? Нет. Штукатурку? Врач что-то говорит, и Сандрина, которая, как всегда, когда ее осматривают, трогают, щупают, уплыла куда-то вдаль, выныривает на поверхность.
— Я сказала, что у вас там ссадины. Будьте добры, скажите, как это случилось?
На мгновение Сандрине подумалось, что речь идет о шрамах, ведь она подвергает свое тело разрушению, и ее ожесточение к собственному телу возрастает все больше и больше по мере того, как вся остальная жизнь идет прахом. Потом она понимает, что докторша говорит о следах, оставленных господином Ланглуа. Да, он делал ей больно, но она думала, что никто этого не заметит.
Сандрине стыдно. Она рефлекторно сдвигает ноги, но доктор уже сняла перчатки и подкатила свое кресло к ее голове.
Что ей ответить, что сказать? Пусть не обращает внимания, так бывает не всегда?
Заткнись, приказывает ему Сандрина, и вообще, с какой стати отвечать врачихе, голосу? С какой стати оправдываться, с какой стати все кому не лень лезут не в свое дело?
Ее бросает в жар, она и представить не могла, что придется обсуждать что-то с задранной вверх задницей; в горле пересыхает, а врач говорит:
— Я понимаю, что место не самое подходящее. Вот возьмите. Прикройтесь. — Она отрывает кусок бумажного полотна и дает Сандрине. — Берите, берите. Знаете, если бы меня попросили задрать ноги и поговорить, я бы почувствовала себя не в своей тарелке! — Она снова улыбается, но улыбка получается слегка кривая, эта улыбка с усилием удерживается на губах.
— С ребенком все хорошо? — спрашивает Сандрина, сложив руки на животе, потому что ее интересует только это — только ради этого она пришла сюда, а все остальное никого не касается.
Докторша кивает, встает и снова садится за свой стол.
Сандрина натягивает трусы и джинсы, надеясь, что докторша не будет настаивать на разговоре.
Она и не настаивает. Но по ней видно, что она ждет.
Сандрина садится на пластиковый стул напротив докторши. Ей кажется, что она плохая ученица. Что ее сейчас накажут. И вдруг эта женщина с тугими косичками на голове говорит:
— У меня есть одна очень богатая пациентка….
Фраза возникает ни с того ни с сего, и Сандрина думает: что это с ней?
— Очень богатая и… шикарная… понимаете? Или, скорее, безупречная. Всегда тщательно одетая. Как вы. Я вижу вас во второй раз, и вы опять тщательно одеты. Не то что я… — Докторша взмахнула рукой с улыбкой человека, который не прочь посмеяться над собой.
Сандрина не улыбается, потому что ей эта женщина кажется прекрасной. Ей очень идет ее рабочая одежда. А сегодняшние косички делают ее похожей на царицу. Она не понимает, к чему эта красавица ведет и зачем обманывает, ведь Сандрина плохо одевается и знает об этом.
А докторша продолжает:
— У нее очень серьезная работа. Она помогает многим людям. Разумеется, я никогда и ни за что не скажу вам, как ее зовут, но я скажу то, что гораздо важнее ее имени. У этой столь обеспеченной, столь элегантной и успешной женщины был муж, который годами плохо с ней обращался. Бил ее, насиловал… Она была одной из моих первых пациенток. Ко мне попала почти случайно, я тогда только начинала… Но я долго за ней наблюдала. Годами. И всему, что я замечала, всегда находилось оправдание. То она стукнулась о дверь, то споткнулась на лестнице, то не заметила, что дверца шкафа открыта… И у нее были такие же, как у вас, повреждения влагалища. И сейчас я скажу вам самое главное. Если вы не согласны на секс, то это изнасилование. Если кто-нибудь, кто угодно, ваш парень или муж, берет вас, когда вы говорите «нет», это преступление. Теоретически за это могут посадить.
— Зачем вы мне это говорите? — Слова вырываются у Сандрины с гораздо большим раздражением, чем ей хотелось бы.
Снова наступает молчание, еще более длительное, потом врач говорит:
— Просто так. Чтобы поговорить. Чтобы сказать, что, когда эта женщина все-таки нашла в себе силы рассказать мне о том, что с ней происходит на самом деле, и когда она поняла, что готова уйти, я помогла ей. И не я одна. Полицейские. Ее адвокат… Есть женщины, которым удается уйти и вновь обрести здоровье и свободу.
— Я могу оплатить консультацию?
Сандрина не хочет здесь оставаться, не хочет отвечать, ничего больше не хочет.
— Да, — отвечает гинеколог, и Сандрина кладет на стол нужную сумму — наличными, без сдачи.
— Сандрина, — мягко произносит доктор. — Есть женщины, которые не уходят. Потому что это трудно, крайне тяжело для них. Они остаются, и иногда их убивают. Да, рано или поздно их убивают. Вот, возьмите.
Сандрина уже в пиджаке, накидывает ремешок сумки на плечо.
Доктор подталкивает к ней брошюрку:
— Возьмите, прошу вас. Пожалуйста. И берегите себя. Приходите ко мне с результатами анализов. Хорошо? Ради ребенка. Это главное. Понимаете?
Сандрина не глядя сует брошюрку в сумку и уходит. В холле администратор жестом подзывает ее и предлагает назначить время очередного визита на следующей неделе. «Да, хорошо», — говорит Сандрина, не раздумывая, ей хочется поскорее уйти, и только.
— Мы можем послать вам эсэмэс накануне, чтобы напомнить о времени консультации, — с доброжелательной улыбкой говорит молодой человек за стойкой.
Сандрина уже по горло сыта этими доброхотами, от которых у нее одни проблемы, и она отвечает:
— Нет! Ни в коем случае. Я все запомнила, занесу в ежедневник, ничего не надо.
Молодой человек удивляется, но говорит:
— Хорошо, тогда до следующей недели.
На улице Сандрине сразу становится легче дышать, она чувствует, как у нее горят щеки, вот только от чего? От стыда, конечно, и от страха. Хорошо еще, что она обошлась без страховочной карточки, так что ее муж не сможет увидеть, что на банковский счет поступит компенсация за визит.
В конторе она идет в туалет с сумкой в руках. Она решила выбросить брошюрку в мусорку для тампонов. А что еще с ней делать? Брошюрку нельзя оставить в сумке — он проверяет сумку каждый вечер. И на улице она не может ее выбросить — кто его знает, не прячется ли он где-то поблизости, не шпионит ли за ней. Подберет брошюрку и решит, что она кому-то пожаловалась. Корзина для бумаг на работе тоже не вариант. Вдруг кто-то увидит, начнет задавать вопросы.
Она держит маленькую книжицу в руках. Розовая, зеленая и белая, довольно толстая.
Читает:
Ниже варианты ответов, и надо оценить, отвечают они действительности или нет.
И так далее, на страницах десятки строк, и слева от каждой стоит пустой квадратик, в котором надо поставить галочку «Если это соответствует вашему положению».
Последние строки выглядят так:
Она читает все, до конца, и думает:
Она думает, что есть вещи, которые он не делает: он не принуждает ее вступать в сексуальные отношения с другими мужчинами; не соблазняет ее подруг или членов ее семьи; не угрожает ей оружием; не винит ее за то, что он пьет; не говорит, что покончит с собой, если она уйдет. Потому что он слишком ревнив. Потому что у нее больше нет ни друзей, ни семьи. Потому что у него нет оружия. Потому что он не пьет. И потому что, если она уйдет, он не покончит с собой — он убьет ее, да, ее, Сандрину.
Еще в нескольких строках говорится о финансовой зависимости, и тут она отвечает «нет». Да, он следит за всем, но у нее все же есть собственный счет, есть работа. «Нет» — даже несмотря на то, что иногда он наказывает ее, отбирает банковскую карточку.
Еще один пассаж гласит:
Тут она тоже говорит себе: «Нет, этого нет» — и громкий голос восклицает:
Сандрина отрывается от брошюры. Туалет маленький, всего на две кабинки; их оборудовали в ванной комнате большой городской квартиры, где ныне размещается их контора.
— Кто здесь? — спрашивает Сандрина, но никто не отвечает.
Здесь никого не было, когда она вошла, и она не слышала ничьих шагов.
Она заканчивает чтение. Находит номер для бесплатных анонимных звонков и повторяет его про себя. Запоминает.
Когда она приезжает домой, он уже там. Нет, он никуда не отлучался. Она понимает, что он не ходил на работу. На кухонном столе пустые чашки, тарелка, крошки. Блокнот, чьи страницы испещрены мелкими буквами. Он во дворе, говорит по телефону.
Она убирает со стола, загружает в посудомойку грязную посуду, вытирает со столешницы пятна кофе. Разумеется, она не прикасается к блокноту, потому что не имеет права без разрешения прикасаться к его вещам, — просто вытирает все вокруг. Почерк у него плохой, но она различает слова. Они касаются дома, счетов.
И потом:
Он заберет себе Матиаса. Заберет сына Каролины…
Впервые мысли Сандрины выстраиваются именно так. Он заберет сына Каролины — это не то же самое, как если бы она подумала: он хочет помешать Каролине забрать у него
Сандрина кладет губку в маленькую корзинку рядом с раковиной и садится. Этот голос кажется ей старым знакомым, который ни с того ни с сего вдруг звонит по телефону. Она не уверена, нравится ей это или нет. Иногда люди, с которыми ты долгое время не общался, возвращаются только для того, чтобы все испортить. Она вспоминает о необычной ласковости отца к Матиасу, о том, как он поглаживал его спину, о большой ладони, обхватившей шею мальчика как свою собственность, и все это на глазах у психотерапевта, у всех на глазах…
Они ужинают перед телевизором. Случай исключительный — ее муж считает, что это некультурно, что есть надо за обеденным столом, но сегодня показывают теннисный матч, и он не хочет его пропустить. Отвлекать его бесполезно, он полностью поглощен, и Сандрину это устраивает.
Она унесла тарелки на кухню, и он попросил пива.
Когда она протягивает ему высокий стакан со светлым пивом, звонит мобильник, который ее муж бросил на журнальном столике. Он берет телефон и уходит в гараж. Сандрину не интересует теннис, от диких криков игроков ее передергивает. Она достает из сумки книжку.
Муж возвращается в явном раздражении. Ее это не удивляет. Она пытается определить, до какой степени он взбешен, и прочитать по его лицу, к чему ей готовиться. Но нет, он зол не на нее. Пока что. Очень хороший и очень дорогой адвокат принес плохие новости: «Полицейские бесчинствуют». В утешение адвокат говорит, что за это можно ухватиться — он заявит о полицейском преследовании и поставит на стратегию «прекрасного отца».
Сказав это Сандрине, ее муж протягивает руку к стакану на журнальном столике. Сандрина смотрит на него и не узнает — этот человек ей незнаком, это не мужчина, который плачет, и это не господин Ланглуа. Или, может быть, господин Ланглуа, но в новой версии: еще более ужасной. Господин Ланглуа приходит в бешенство и не контролирует себя, и, по сути, это не его вина. Господин Ланглуа никогда не бывает спокоен, потому он господин Ланглуа. Но мужчина, сидящий рядом с ней на диване, полностью владеет собой, он чуть ли не расслаблен, он спокойно пьет пиво.
Сандрина пытается сосредоточиться на книге.
Он говорит:
— Ты мне поможешь, нужно дать письменные показания.
Она недоуменно смотрит на него.
— Не строй из себя дуру, речь о твоих показаниях: что я очень хорошо занимаюсь сыном, его уроками, его… — Он неопределенно взмахивает рукой. — Его… ну, сама знаешь.
Он делает еще один глоток и, поставив стакан, снова погружается в теннис.
Внутренний голос с радостью дает себе волю.
Матиас обязан беспрекословно подчиняться, сын нужен ему, чтобы показывать редким гостям послушного ребенка. Все остальное время от него требуется одно: убрать игрушки, делать уроки, не болтаться под ногами. Молчать. Не мешать.
Да, это правда, поначалу он много говорил о Матиасе и много писал о нем в СМС-сообщениях. Да, она помнит, что, когда они встречались в ее квартире, он твердил: мой сын, мой сладкий малыш, мой Матиас — это не сходило у него с языка. И он без конца говорил о своем одиночестве, о своей роли отца, о том, что ему нужна жена, а Матиасу — мать.
— Ты что, не слышишь?
Он трясет ее за плечо, и в этом жесте так много от маленького мальчика, что она не может не улыбнуться. Он требует, он растерян, он хочет знать, придет ли она ему на помощь, он говорит, что она ему нужна. У него умоляющий голос, и она отвечает:
— Да, конечно.
Глаза его блестят, и она говорит себе, что мечтала об этом мгновении холодного расчета, ждала этих рефлексов собственника. Голос с ней не согласен, но Сандрина не обращает на него внимания.
Ее муж успокаивается и нажимает на пульт. И только теперь до Сандрины доходит, что он не забыл поставить матч на паузу, перед тем как начать уговаривать ее с влажными от слез глазами.
