Они собирались погостить неделю, но Лиза, переночевав еще одну ночь на раскладушке под тонким одеялом, рано утром собрала сумку. За прошлый вечер она все про себя узнала – что худая, больная, заносчивая, готовить не умеет, никто на ее кости не позарился, так она Роме в ноги должна кланяться – такой мужик в ее сторону посмотрел. Конечно, его потянуло на столичную штучку, таких баб он никогда не видел, а потом сы́ночка вернется и здесь женится. Тут-то все девки нормальные, видные. Всем же известно, что жену надо из своей деревни брать. Чтобы характерами совпадали. И еще надо посмотреть – сможет ли родить. Корову по рогам смотрят, а девку – по родам. Эта же кого выносит? Да и не будет она рожать. Такие штучки-дрючки не рожают, для себя живут. Так и хорошо, Рома ее скорее бросит. Ему же семья нормальная нужна, чтобы жена и выносить могла, и родить нормально, и кастрюлями громыхала, и чтобы подавала, уносила. А с этой одни проблемы – да если и забеременеет, сама точно не родит, резать будут. А всем известно, что дети, которых через разрез достают, неполноценные. Да и эта, не пойми что у нее на уме. Глаза злые. Это она по первости сдерживается, а дальше лицо свое покажет. Все нутро наружу полезет. Ну ничего. Дай бог, Рома у нее еще полквартиры отсудит. А что? Кто скажет, что не будет прав? То есть он ее обхаживает, в постель с ней ложится, а потом – пошел вон? Э, милочка, за все надо платить. А уж за такого мужика под боком тем более. И полквартиры – это еще, считай, даром. Да пусть парень перебесится, там видно будет, разберется. Только бы детей пока не заводили. Тогда развернулся и вышел, никаких обязательств. Если дети, тогда алименты надо платить. Зарплата у него хорошая, а так отдавай, будь здоров и не кашляй. А от кого она ребенка нагуляет, это тоже еще вопрос. На лбу написано, что до Ромы у нее много мужиков было. Так что, остановится? Конечно, нет. Поставила печать в паспорт для репутации, для порядку, чтобы пальцем не тыкали, и по новой пойдет. А что, Рома будет с рогами ходить? Нет, он не такой. Разведется, конечно. И хорошо – считай, прописка московская, полквартирки отсудит, у такой – сам бог велел отсудить, и дальше заживет. Хорошо заживет. Домой вернется, жену найдет и пусть опять в свою Москву уезжает, деньги зарабатывает. А уж она с невесткой тут управится. Крепче брак будет – если долго не видишь мужа, а тот с деньгами приезжает, так такая любовь будет, что туши свет. На что она, Валентина Даниловна? Она объяснит невестке, как себя вести нужно. Этой-то без толку объяснять – не поймет. А своя послушается, свекровь матерью называть станет. Да и дети здесь, под приглядом, – на здоровом питании.
– Ром, а помнишь Люську? Ну, Люську! – не унималась Валентина Даниловна. – С которой ты на выпускном в кустах зажимался, такая с челкой, как у пони! Замуж вышла! За Сашку! Представляешь? Не дождалась тебя, так страдала… Так уже с пузом ходит! А Наташка? Ну, с которой ты в десятом классе любовь крутил. Уже двоих родила, так-то. А к Надьке не сходишь? Сходил бы. Она ж все глаза выплакала, когда ты уехал. Все к тебе рвалась. Замуж, конечно, выскочила. Но муж у нее так себе – бросит она его, если ты позовешь.
– Мам, перестань, – в который раз просил Рома.
– А чё такого-то? Чё я такого говорю? Пусть твоя жена знает. Если умная, поймет. Если дура, так сам дурак, что на дуре женился.
Лиза собрала сумку. Рома молча обнял мать. Валентина Даниловна что-то кричала в сердцах, проклиная и обещая, что на порог не пустит такого сына, который от матери ради жены отказался. Но как-то очень показушно кричала – было понятно, что пустит, только без жены.
– Я по-другому твою маму себе представляла, – сказала Лиза в автобусе.
Лиза не понимала главного – зачем Валентине Даниловне понадобилась эта актерская бравада. Зачем свекровь изображала из себя разухабистую простоватую и хамоватую бабенку. Ведь не такая уж и простоватая, как хотела показаться, – к Лизе присматривалась, оценивала, щипала взглядом. Лиза же не понимала, почему нельзя спокойно поговорить, познакомиться без шуток-прибауток. Дешевая клоунада. И ведь видела, что у свекрови есть турка и кофе молотый, есть и одеяла теплые. Что она показать хотела? Или думала, что Лиза примет за чистую монету ее якобы пьяный плач Ярославны? Она прекрасно видела, что Валентина Даниловна выпила только одну рюмку, а потом воду в стопку наливала. Зачем было изображать из себя пьяную? Чтобы Лизу позлить?
– Не обижайся на нее, она на самом деле хорошая, – вступился за мать Рома.
Лиза хотела ответить, что свекровь на самом деле – актриса. И не такая уж хорошая.
Эту поездку они больше не вспоминали.
Прошло несколько лет. Полина чаще видела Ольгу Борисовну, чем Лизу. Мария Васильевна стала для Лизиной матери сиделкой, секретарем, подругой. Болезнь прогрессировала. Кроме своей «Машеньки», Ольга Борисовна никого не узнавала и никого не желала видеть. Машенька заменяла ей телевизор, радио, книги и все остальное. Ольга Борисовна ложилась спать в шесть вечера, чтобы проснуться в пять утра и ждать Машеньку.
