– Я всегда мечтала стать журналисткой. Когда-то в школьной газете работала. С английским было хорошо. И вообще хорошо училась. А потом забеременела Эсме. Вот и все.
– А нельзя было продолжить учиться? Нет, понимаю, трудно разрываться между учебой и ребенком, но многие девушки справляются.
– Справляются, когда есть кому помочь. Мои родители как-то не горели желанием сидеть с внучкой.
– Понятно, – произношу я с искренним сочувствием. – Они не одобрили ваше решение рожать?
– В общем, нет. Даже хотели, чтобы я избавилась от малышки. Все твердили про упущенные возможности: университет, блестящая карьера и все такое. Говорили: детей всегда успеешь завести. С мужем, чтобы легче было растить. Но я не хотела делать аборт или отдавать ее на удочерение. Я с первой минуты поняла, что мой ребенок особенный.
– Все матери чувствуют это в первый раз, – задумчиво говорю я.
– Только не моя, – отрезает Либби. – Ни до моего рождения, ни после. Когда у тебя послеродовая депрессия, не до того. – Она ставит чашку на стол. – У нее не было ни грамма материнского инстинкта. Наверное, потому-то она и настаивала, чтобы я сделала аборт.
– А сейчас вы в каких отношениях?
Глаза у Либби становятся грустными, взгляд – отсутствующим, губы плотно сжимаются.
– Мама умерла. Отец нашел ее в ванне, со щипцами для завивки и электронагревателем. Следователь обнаружил у нее в организме литр джина и пару сотен таблеток парацетамола. – Либби опять слабо улыбнулась. – Она все делала основательно, моя мама. В большинстве случаев. Вот только любовь к ним не относилась.
– А ваш отец?
– После смерти мамы уехал в Австралию. Смотря на нас с Эсме, он видел только внучку, которую никогда не хотел, и дочь, что погубила свою жизнь. Мы не могли заменить ему жену. Он даже открыток на Рождество не шлет. – Либби вздыхает и наклоняется ко мне. – А бабушка и дедушка Эми живы?
– С родителями Брайана у меня не было контактов еще до развода, но они живы, насколько я знаю.
– И Вареньевая Бабушка тоже?
Я стараюсь не выдать удивления, услышав прозвище, которое Эми дала моей маме.
– Да, тоже жива! По-прежнему заготавливает несметное количество всяких варений и солений. Забывает, что теперь, кроме меня, есть их некому… Приходится большую часть отдавать как призы в лотереях на благотворительных базарах. И отец тоже жив-здоров.
Я говорю так, будто мы с ними часто видимся, но это не совсем правда. Когда пропала Эми, их приезды в Лондон из Хэмпшира постепенно почти прекратились. Первые несколько недель они были рядом: мама в любой момент готова была меня утешить и заверить, что все будет хорошо, отец поддерживал молча, не так осязаемо.
Я ощущала с его стороны некоторую холодность – тень растиражированных в СМИ подозрений по поводу моей небрежности. Папа не говорил напрямую, но я чувствовала отчужденность, а нуждалась в безоговорочной поддержке.
Я не могла обсудить это с ним или с мамой: у нас так поступать просто не принято. Отец был когда-то государственным служащим, мама – энергичной, деловитой секретаршей. Они вели спокойную, обеспеченную, достойную жизнь, состояли в местном яхт-клубе. Мы обходили проблемы, как лодка огибает буй – поодаль, чтобы не зацепить случайно. Споры не приветствовались. Яхта должна ловить ветер, а не лететь прямо на скалы.
С тех пор море не успокоилось. Неудивительно, что варенья и соленья с каждого урожая мне приносит почтальон, а не кто-то из них лично.
– Еще по одной? – спрашивает Либби, допив кофе. – Мне всегда нужно две, чтобы прийти в себя по-настоящему.
Я качаю головой. Она встает, чтобы налить воды в чайник.
– Расскажите о себе, Либби. Бойфренда у вас нет?
Она смеется:
– У Эсме и то больше поклонников, чем у меня! Матери-одиночки не очень-то привлекают мужчин. – Она включает чайник и опирается на раковину, ожидая, пока он закипит. – Да и с Эсме не обошлось бы без сложностей.
– А мне кажется, она бы обрадовалась, если бы в доме появился мужчина. Отец.
– У нее есть отец.
Я хмурю брови… И только потом понимаю, что она имеет в виду Брайана. Невольно думаю о том, что будет дальше, если Эсме и правда Эми. Они с Либби станут частью и моей семьи, и семьи Брайана. Новой семьи Брайана. Что же это будет за смесь: незаконные дети, призраки, подменыши… Что за семейное древо с гнилой сердцевиной?..
Либби наливает в чашку кипяток и молоко и снова садится за стол.
– Вам не нравится, что Эсме называет меня мамой? – спрашиваю я.
Она скрещивает руки на груди и грустно произносит:
– Привыкаю понемногу. Но это все равно больно.
– Знаю. Я чувствую то же самое.
Либби смотрит на часы:
– Пора идти, а то опоздаю. Это, конечно, не дело моей мечты, но все-таки какая-никакая работа, и я не хочу ее потерять.
Она уходит. Я смотрю ей вслед из окна, пока она не сворачивает за угол. Выжидаю еще несколько минут на всякий случай – вдруг вернется? Не удивилась бы. Должна же хозяйка догадываться, что я буду обыскивать квартиру. Либо она сама такая легковерная, какой считает меня, либо постаралась сделать так, чтобы я ничего не нашла. Может быть, и правда искать бесполезно.
