– Я не слабая, – сказала я.
– Но ты очень худая, – сказал он. – Ты могла надорвать спину.
Возможно, из-за его тихой и неразборчивой речи, а возможно, из-за того, что мне тяжело дается выслушивать такого рода реплики в мой адрес, но, как только он прокомментировал мою худобу, я засомневалась в том, что он вообще это сказал, и до сих пор сомневаюсь! Это было очень характерно для него, Джефферс, это размытие границы того, что я могу назвать здесь и сейчас. Всё становится бесформенным и неосязаемым, почти абстрактным, тогда как обычно должно приобретать четкость. Быть с ним в каком-то конкретном времени и пространстве – совсем не то, что быть с другими людьми: кажется, что все события либо уже случились, либо должны случиться позже.
– Кто-то должен был ее принести, – сказала я.
– Прости за неудобство, – сказал он.
Мы стояли и смотрели друг на друга в упор, и если я чему и научилась у Тони, так это выдержке для такого рода соревнований. Но в конце концов я была готова признать поражение и начала было говорить, что пойду обратно, как в тот же самый момент он спросил:
– Ты не присядешь?
Он предложил мне скамеечку рядом с собой, но вместо этого я села на стул со спинкой из параллельных перекладин возле пустого камина – стул, за который я держалась всю свою взрослую жизнь и который уже сама не помню почему решила поставить во втором месте. Возможно, он слишком сильно напоминал мне о жизни до Тони и поэтому не подходил нашему главному дому: какой бы ни была причина, мне было приятно встретиться с ним снова и вспомнить, что он существовал до всего того, что происходит сейчас и продолжит происходить в будущем.
– Мы называем его электрический стул, – сказал Л. – Необычайно напоминает по форме.
– Я могу убрать его, если хочешь, – сказала я холодно.
– Не говори глупостей, – сказал он. – Я просто дразню тебя.
Я никак не отреагировала. Впервые я смогла рассмотреть Л по-настоящему. Как же мне описать его тебе, Джефферс? Так трудно рассказать о человеке, когда уже знаешь его, – гораздо проще сказать, как чувствуешь себя рядом с ним! Когда на болоте дует восточный ветер, становится холодно и неприятно даже в самую теплую погоду – в общем, Л был чем-то похож на восточный ветер: так же, как ветер, он устраивался в каком-то месте и начинал дуть. Другая его особенность заключалась в том, что в его присутствии вопрос мужского и женского становился как будто теоретическим, я полагаю, потому, что сам он явно пренебрегал стереотипами. Другими словами, он подрывал устойчивые представления о мужчинах и женщинах.
Он был очень маленьким, изящным и совсем не производил внушительного впечатления, и всё же возникало чувство, что в любую минуту он способен на какую-то жестокость – как будто он постоянно сдерживал свои порывы. Его движения были осторожными, будто из-за старой травмы, но на самом деле, думаю, просто так проявлялся возраст – возможно, потому, что он думал, что будет молод всегда. И он действительно всё еще выглядел молодо, частично благодаря красивым чертам лица, в особенности темным бровям, которые изгибались дугой над широко открытыми глазами, излучающими свет, как я уже писала. Нос у него был небольшим и аристократичным: нос сноба. У него был хорошенький маленький рот и полные губы. В его внешности было что-то средиземноморское – изящные черты лица, как я уже говорила, будто нарисованные. Он всегда был очень опрятным и ухоженным, совсем не таким, каким мы представляем художника. Зато его фартук был страшно грязным, весь будто в запекшейся крови, как у мясника. Я впервые заметила, что пальцы его левой руки изувечены: слегка искривлены, кончики сплющены.
– Несчастный случай в детстве, – сказал он, поймав мой взгляд.
