Введенский быстро понял, что обстановка в доме, если не накаленная, но уж точно напряженная. Вся апостольская рать собралась в тесный круг и о чем-то оживленно дискутировала. Марк отыскал глазами Иисуса, он сидел немного в стороне от всех, слушал говорящих, но ему показалось, что Сам он активно в дискуссии не принимал участие.
Почти никто не обратил внимание на вошедших. Все лишь отвлеклись буквально на несколько мгновений, посмотрели на них - и вновь вернулись к своему разговору. Одна лишь Мария Магдалина подошла к ним, она обменялась поцелуем с Верой, пожала Введенскому руку, кивнула головой на сидящих и вернулась на свое место.
Введенский и Вера заняли места неподалеку от всех. И стали внимательно слушать.
- Мы должны понять, с какой целью после столь долгого отсутствия мы вернулись на землю, снова пришли в этот мир. Ответь нам, Йешуа, ведь это ты нас всех призвал. И мы снова, как и тогда, не рассуждая, не сомневаясь, двинулись за тобой, - все более распыляясь, говорил Андрей Первозванный. - Мы провели тут уже немало времени. И я хочу спросить в первую очередь Тебя, и всех остальных: каков результат?
Апостол говорил по-арамейски, все, ускоряя темп речи, и Введенский забеспокоился, что с какого-то момента может перестать понимать его речь. Он много читал на этом языке, а вот говорил и слушал его мало. Что не удивительно, где он мог найти носителя этого давно исчезнувшего из живого общения наречия. Но, к счастью, пока он распознавал все. И это было для него крайне важно, так как он предчувствовал, что дискуссия может быть не только жаркой, но и очень интересной.
- Каждый из нас жертвовал ради истины, которой Ты нас научил, всего себя. До сих пор не могу забыть этих ужасных пыток, которым я подвергся в Синопе. Хотите, могу показать следы от тех истязаний. Не подумай, что я ропщу, я и сейчас готов пройти сквозь такие же испытания. Но хочу знать, ради чего, какие цели у нас? Ни я один их не понимает.
Введенский перевел взгляд на Иисуса, но тот явно не намеревался отвечать на поставленный вопрос. По крайней мере, в данный момент. Он сидел, как показалось Марку, даже отчасти с отрешенным видом, словно бы разговор Его никак не касался.
Не дождавшись ответа на поставленный вопрос, Андрей Первозванный продолжил:
- Ты сильно изменился за это время, Йешуа. Иногда у меня даже появляется чувство, а ты ли это? Или кто-то другой? А может тебя подменили? Тогда ты постоянно говорил: с нами, с селянами, с горожанами. Где твои знаменитые притчи? С тех пор, как мы снова тут, мы не слышали еще ни одной. За столько лет у тебя не появились новые?
- Я согласен с братом, - раздался голос Петра. - Ты много наблюдаешь, но мало говоришь. Особенно с нами, хотя с другими более красноречив. (Уж не меня ли он имеет в виду, подумал Введенский). Я допускаю, что за такой большой срок твой характер переменился. Мы тоже уже не совсем такие, какими когда-то были. Но нам всем очень важно знать, что ты думаешь о происходящем? Поддерживаю Андрея, нам важно знать твои мысли. От этого зависит очень многое и в судье каждого из нас, и в судьбах мира. Пора раскрыть карты. Мы все нетерпеливо этого ждем.
- Подожди, Петр, - вмешался в разговор Матфей. - Во-первых, не говори от имени всех нас. Таких полномочий ты не получал. И даже твой авторитет на дает тебе такого права. Я понимаю нашего великого брата. И не намерен Его торопить. Слишком многое изменилось и накопилось с тех пор. Мы тогда были чересчур большими оптимистами. И сейчас, когда мы пришли снова, то поняли, что все совсем не так. Не только Иешуе надо во всем разобраться, но и каждому из нас. А ты Андрей, и ты Петр не хотите этим заниматься, вам главное - сохранить все, как и было тогда. Но я не вижу, как это можно сделать. Все оказалось совсем не таким, гораздо более ужасным.
- "И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные" - вдруг замогильным голосом процитировал самого себя Иоанн Богослов.
Это были первые его слова, услышанные Введенским. До этого момента он все время молчал. По крайней мере, в его присутствии. Впрочем, Введенский почти не сомневался, что подобным же образом он вел себя и в его отсутствии. Достаточно было посмотреть на его угрюмое лицо. Так и казалось, что оно лишено способности улыбаться. Впрочем, если вспомнить, что представляет из себя четвертое евангелие и Откровение - одни из самых мрачных и страшных текстов, которые были когда-то написаны, стоит ли этому удивляться.
Апостол Петр недовольно повернул голову в его сторону.
- О чем ты, Иоанн?
- Я предупреждал, мир катится в бездну. И ничто его не остановит. Апокалипсис - вот к чему мы должны готовиться.
- Ты опять за свое, - вдруг усмехнулся Иуда Искариот. - Вечно у тебя одна тема. Кроме как о конце мира, ни о чем думать не можешь.
- А все твои мысли о тридцати сребреников, - огрызнулся Иоанн Богослов.
Иуда Искариот, едва ли не мгновенно стал пунцовым.
- Мы давно решили этот вопрос! - воскликнул он.
