Наш же коллектив находится на первом уровне своего развития, когда с одной стороны стоит директор, а с противоположной, в известной оппозиции к нему, все остальные, причем и учителя тоже. Я бы назвал этот этап организационным. Директор, собирает людей, организует коллективную деятельность, которую не отторгают члены коллектива, распределяет роли, порядок работ, расписание и все прочие организационные моменты. На этом этапе все его требования должны быть строго увязаны с логикой коллективной деятельности. Опоздание, невыход на работу, несоблюдение должностных инструкций – все это мешает нормальной работе, а значит, можно и нужно применить требование. Ввести в практику подчинение. Это оправдано. Главное, что это было оправдано в глазах самих ребят. Все законно, как они говорят.
Антон Семенович Макаренко назвал этот этап развития коллектива "этапом диктаторского требования руководителя". Именно за это слово, "диктаторское", а также за использование коммунистической фразеологии в наши демократические времена его идеи изъяли из педагогики, а его самого предали анафеме.
Боже мой, людишки, что вы творите!!! Ничего не смыслите в педагогике, но заняли ответственные посты в Министерстве и Академии педагогических наук, оцениваете гения по использованию тех слов и терминов, которые были приняты в его время, но которые со временем поменяли значение. В итоге Макаренко – певец тоталитаризма и диктатуры. Куда катится мир!!! Идиот на идиоте и идиотом погоняет!!! Хорошо, что я уже не там, демократический угар остался далеко в будущем.
Утро началось с ожидаемого разгильдяйства старших школьников, которые составляли костяк "Распиловщиков" и "Окорочников". Выход на работу затянулся больше, чем на час, а потом час ушел еще и на раскачку. Не помогали ни мои визги, ни ругань Виктора Сергеевича. Ребята больше напоминали сомнамбул, чем бодрых строителей светлого будущего. Скрип их костей слышался физически. Они не спорили и не огрызались, они просто ползали.
Когда я завернул Светку с первыми бутербродами и крикнул им, что сегодня они не заработали, ребята проводили телегу с тоской и безнадегой. Виктор Сергеевич объявил перерыв, и все попадали, где стояли.
Глядя на эту ломку тел и психики, в какой-то момент я подумал о чудовищной жестокости происходящего, но здравый смысл и мой старческий цинизм не позволили жалости что-то сделать. После перерыва ребята задвигались бодрее, стали ухмылками реагировать на мои подколки, а к концу третьего часа кто-то первый раз пошутил в ответ. Жизнь выправлялась. Забегая вперед, скажу, что справились мы с этой напастью только через две-три недели. О ней просто забыли и вспоминали со смехом.
А сейчас я объявил, что после работ состоится общее собрание школы и явка всем строго обязательна. Такое безобразие без реакции оставлять никак нельзя.
Где-то в четыре часа прибежала Наташка, младшенькая Елены Петровны, и, запыхиваясь и глотая слова, донесла до нас содержание своего послания: звонил Петрович и просил загрузить две машины: одну окоренным кругляком, а другую обрезной пятидесяткой. Отправка завтра утром.
Про усталость уже никто не вспоминал. Суета поднялась несусветная. Все бросились грузить машины. Я лишь в отчаянье покачал головой и показал рукой на это безобразие Виктору Сергеевичу. Тот совсем, как петух, захлопав крыльями, бросился свистеть и строить народ… К концу смены машины-таки загрузили и даже не смертельно сбили производственные процессы. Мужики обзывали все это зрелище "детским садом", но как-то не зло, со смешинкой в глазах.
В актовый зал на общее собрание старшеклассники заходили хмуро. Чуяли, что выпишут им по полной. Сейчас, в конце дня, когда мышцы ныли от усталости, но не болели, у них хватало сил оценивать ситуацию правильно и чувствовать себя немного виноватыми. Конечно, завтра мышцы будут болеть даже сильнее, чем сегодня, но победить свою слабость будет легче. Уже не впервой! А сейчас мозги судорожно напрягались в поисках оправданий.
Собрание я начал с неожиданностей:
– Сегодня мы загрузили первые две машины. Петрович говорит, что если успеем, то завтра можно грузить еще две. Скоро придут первые деньги. В связи с этим у меня к вам вопрос: "Что будем делать с деньгами?". А если серьезно, то хотелось бы обсудить такую тему: "Зачем мы все это делаем?" То ли в зале было очень тихо, то ли комары нынче очень голосистые летают, но слышно было только их.
Время от времени ребята задавали вопрос: "На кой мне это надо?", но он бывал чисто риторическим и служил целям оправдания своего безделья. В конструктивном смысле он прозвучал впервые и вызвал эффект разорвавшейся бомбы, причем не только у детей. Не привыкли в этом времени самостоятельно распределять результаты своего труда. Обычно все сваливалось в одну кучу и раздавалось равными долями. В качестве кучи выступало государство. Например, сейчас, когда леспромхоз не работал, но получал зарплату наравне с теми, кто работал, выручало именно такое распределение.
