Прежде, чем откушать чаю, мне пришлось познакомиться с папашей Вована, который руководствуясь родительскими инстинктами, решил встать на защиту своего отпрыска. В иерархии нашего села Иван Сергеевич стоял, пожалуй, на первом месте, незначительно обгоняя участкового Александра Сергеевича. Чисто внешне в его облике было много от Вована, или, наоборот, Вовчик был похож на своего отца. Разве что у сына не было глубоких алкогольных морщин под глазами и чувства превосходства над окружающим народонаселением, подчеркнутого выпяченной нижней губой. А, впрочем, кто там разберет, эту физиономистику. Я знал его заочно. Знание это было пропитано всеобщим презрением и пониманием того, что с таким явлением поделать ничего нельзя.
Увидев меня, Иван Сергеевич притормозил, видимо, пораженный несоответствием габаритов ответчика и истца:
– Это вот это тебя обидело? Ты в своем уме? Хочешь из меня посмешище сделать?
– Ты знаешь, как он дерется? Он с Искандером…
– Чего ты несешь? В нем 10 кг живого веса…, а в тебе сколько?
– Пацан, – он обратился уже ко мне, – ты чего дерешься?
– Он меня первым ударил и прилюдно оскорбил. У меня не было выхода: или пан, или пропал, – пробурчал я, внимательно изучая руководителя леспромхоза боковым зрением.
– Ты, это…, кончай мне тут! Несешь всякую чушь! – начал разгонять гнев Кутепов.
– Да, кончил, кончил уже. Чего вы хотите от меня? – продолжил я в конючливом стиле.
– Это… Что б так больше не делал, вот! – Ему явно пора было глотнуть живительного бальзама, потому как мысли начали путаться.
– Угу, – я сократил свою часть диалога до междометий, надеясь на взаимность. Вован стоял за спиной отца, и по нему трудно было понять, как он оценивает происходящее действо. Надеюсь, что не очень высоко, тогда хоть не придется еще раз драться.
– Что угу? Не будешь больше? – решил все же внести ясность Иван Сергеевич.
– Я не буду первым бить вашего сына. Буду только защищаться, – произнес я решительным голосом и кристально честным взглядом уставился на Оглоблиного папашу.
– То-то же, а то смотри мне! – похоже решил свернуть разговор наш сельский неавторитетный авторитет. Первая встреча закончилась ничем.
Прошли три учебных дня.
Вечером, когда мы с Нонной Николаевной, вошли в учительскую, там царил упадок сил и расстройство духа, а в воздухе плавал табачный дым. Эта сцена мне что-то напоминала, я не выдержал и засмеялся.
– Что вам кажется смешным, молодой человек? – разразился нервной тирадой Моисей Борисович, улучшатель детской памяти.
– А что, все так плохо, как выглядит со стороны? – спросил я, направляя вопрос в потолок. Легкое поскрипывание стульев возвестило о том, что меня услышали, а нарастающий скрип показал мне, что у сидящих включилась мысль, что вскоре вылилось в вопрос-утверждение:
– Что Вы можете в этом понимать? – ответ пришел как бы от потолка, то есть безымянным.
Нонна Николаевна вклинилась с очевидным предложением обсудить наши трудности. Трубу прорвало, посыпались реплики, монологи, воззвания и все прочие виды высказываний своего мнения, до которого, как всегда в этом мире, никому нет дела. Впрочем, как ни удивительно, но вскоре педагоги пришли к консенсусу, который можно выразить словами: так дальше нельзя, никаких сил на это не хватит, и, вообще, вся идея порочна, никто так не делает.
Действительно, три дня прошли в беспрерывной беготне большого количества людей по коридорам, причем происходило это с семи утра до семи вечера, по причине двух смен, которые мы организовали. Одна учится, другая работает, потом они меняются. Благодаря этому, дети находились под управлением школы 10–12 часов.
Неудивительно, что на третий день педагоги взвыли. В детской же части коллектива уныния замечено не было. Даже можно сказать, что две трети из них были рады такой жизни, потому что не соскучишься: и взрослым нравится, и самоуважение в тонусе. С оставшейся третью, наиболее влиятельной, как ни печально, нам предстояло "вести незримый бой". Это старшие дети, у которых в этом возрасте просыпаются сложносоставные интересы к миру и к своему месту в нем: к работе, к образованию, к противоположному полу, к друзьям и родителям.
Когда диспут свелся к традиционному "что делать?", учителя выдохлись и замолчали, не имея ответа на вечный вопрос. Теперь уже мне пришлось брать инициативу в свои руки, поскольку Нонна тоже не знала, что предпринять.
– Уважаемые товарищи педагоги, послушаете старого человека и опытного управленца! – по помещению прокатилось оживление, впрочем, очень короткое. Вскоре снова воцарилась тишина.
