— Ну, не хрена себе, пьянка началась.
— Ты, вообще, с дивана упадешь, когда я тебе скажу, кто этот генератор. Сидишь? Крепко? — Шелепин оскалился, но, глядя на него, как-то не хотелось до смеяться.
— Сижу, давай!
— Это пацан, которому восемь лет!
— Все-таки ты хохмишь… — с облегчением выдохнул Семичастный, глядя на друга с надеждой.
— Ладно, загибай пальцы. К нему в поселок ездил Косыгин и пробыл там целый день, после этого начался запуск СЭЗ.
— Случайность. А парень чей-то родственник? — отбрил Володя.
— Его дважды вызывал в Кремль Суслов, а потом началась разработка идеи рыночного социализма в институте марксизма-ленинизма, — Семичастный промолчал, загнув второй палец. — Вчера на заседании Политбюро принято решение наградить его Звездой Героя соц. труда и орденом Ленина.
— Ну, ни хрена ж себе!!! — Семичастный хлопнул еще один стопарь водки, забыв закусить.
— Косыгин собрал научный консилиум, который после нескольких часов собеседования с этим пареньком выдал ему аттестат зрелости и диплом об окончании пединститута им. Герцена. Это сделали, чтобы он не отвлекался от развертывания школы хозяйственников, которым планируется передавать в частную собственность открываемые предприятия.
— Убедил.
Председатель всесильного КГБ откинулся на диване и задумался так глубоко, что не заметил постукивание Шелепина по стакану. Тот пожал плечами и выпил в одиночестве.
— И последнее. Я его видел два раза. Вчера на Политбюро он доказывал, что у нас в стране нет социализма, очень убедительно доказывал, между прочим. Я бы ему поверил, если бы социализм не был для меня гораздо большим, чем просто знанием. А второй раз я пил с ним чай сегодня у себя на даче. А в данную минуту он находится на даче у Лени.
— Ты понимаешь, что так не бывает…, даже в романах Александра Беляева? — Семичастный продолжал пребывать в раздумье и говорил откуда-то изнутри себя.
— Да, понимаю, но он кто угодно, но только не ребенок.
— Да и неважно, парень он или старик. Так не бывает ни в каком случае. Сядь в глухой деревеньке и попробуй заманить к себе Косыгина…
— Я понимаю, что нереально. Ты думаешь, что им кто-то двигает?
— Восьмилетним пацаном?
— На Политбюро и у меня на даче был восьмилетний пацан с речами глубокого старца. Кстати, его исследовал твой Симонов, из лаборатории мозга. Без толку.
— Это уже кое-что! Так что с этими сказками делаем? — Владимир Ефимович потихоньку начал оживать.
— Суслова валим, с Косыгиным пока дружим, Октябрьск и пацана изучаем. Пошли туда какого-нибудь зубра предпенсионного возраста, пусть поселится и раскинет щупальца. Только подбери лучшего кадра, а то этот пацан и мной вертел, как хотел. К слову, не поверю, что там нет человека Суслова.
— Наверняка. У меня есть нужный нам человек. Резерв Ставки, так сказать. Его никто не знает, кроме очень узкого круга людей. Очень серьезный спец.
Утром в мой номер ввалился великий и ужасный Борис Аркадьевич Мозовецкий, лидер наших "Виражей". Наверное, каждый человек встречал в своей жизни такое существо, которое двигалось, говорило, трясло вас за руку одновременно. Этакая, знаете ли, незамутненная энергия с сильным зарядом положительного оптимизма. В той жизни мы называли их по-разному: огонь, ураган, энерджайзер…
Именно такая шаровая молния залетела в мой номер, когда я в плановом порядке насиловал гитару.
— Игорь, ты что тут сидишь, такая погода? Хочешь посмотреть, как снимают "Голубой огонек"? Ты когда уезжаешь? Новых песен нет?
Остановку этого потока вопросов удалось сделать не с первой попытки, но в конце концов, мы сошлись на посещении студии Центрального телевидения, которая в тот исторический момент совмещалась со студией Останкино, новой и самой высокой телебашней в тогдашней Европе.
— Ребята обрадуются. Мы тут куролесим уже изрядно, домой хочется. Вот снимемся на Огоньке и все, на этот год планы кончились — домой. Там много ленинградских снимается, после съемок все вместе поедем.
— А кто? Кто снимается?
— Пьеха, Райкин, точно, а кто еще — плацкарт покажет, — расхохотался Мазовецкий.
— Борис Аркадьевич, слушай, а ты кто по национальности: поляк или еврей?
— И то и другое — польский еврей, с изрядной долей русской крови, а что?
— Я думал, что ты еврей, а тут вдруг понял, что фамилия у тебя такая аристократически-польская, вот и спросил.
— Да, там всякого намешано. В семье всякие байки передаются, не знаю, чему верить. Наверное, все-таки еврей, потому что мама — чистая еврейка. У нас же все по маме считают. А тебя это нервирует?
— Совсем нет, скорее даже наоборот. То, чем вы занимаетесь, никто лучше еврея не сделает. Там, куда мы идем, половина, а то и больше — евреи, разве нет? А ты на идише или иврите говоришь?
— Не-а. Мама заставляла, но я успешно уворачивался. Кому сейчас эти языки нужны?
— Тебе! Причем понадобятся очень скоро, заметить не успеешь. Скоро вашего брата в Израиль начнут отпускать… Так что, мой совет — учи, причем со всем старанием.
