— А ведь война, в известном смысле, мобилизует организм человека. Во время войн, как правило, люди не болеют и не умирают от таких болезней, которые косят их в мирное время.
Снова откусывал, жевал, снова говорил:
— Война кончится, спадет напряжение, которым сейчас люди только и держатся, — вот тогда заскрипят все…
Он говорил так, словно предвкушал удовольствие от этого скрипа.
Комптон привлекал Алексея своей загадочностью. Федя сказал про него: инженер. Но Комптон был такой же рядовой, как Федя, вовсе не командир. Это казалось необычным, напоминало «Героя нашего времени», где тоже шла речь об офицерах, разжалованных в рядовые, и о рядовых, ставших офицерами. Может, и с Комптоном была какая-нибудь романтическая история?..
Комптон любил и умел рассказывать. Он рассказывал обо всем: о тайфунах и пиратах, о драгоценных камнях и о нравах при дворе Людовика XV. Причем у него была своеобразная манера рассказчика, который посвящен во все тайны, знает закулисную сторону всех событий. Знает, понимает и потому прощает людям их слабости — тем, кому рассказывает, и тем, о ком рассказывает.
Как-то, заговорив об алхимиках и астрологах, Комптон сказал Алеше:
— В сущности, эти лжеученые принесли огромную пользу людям. Я думаю, когда-нибудь наука докажет, что звезды влияют на человеческие судьбы. Так что, Алексей, выбирай себе заранее подходящее светило на небе!
И улыбнулся не то сочувственно, не то насмешливо.
Алексей давно приметил, что Комптон часто улыбается неизвестно чему, улавливая смешное там, где Алексей не видел ничего смешного. Так, однажды, когда Федя потерял свою трехпалую рукавицу, Комптон, улыбаясь, сказал ему:
— Теперь, Федя, вам придется носить постоянно одну руку в кармане!
Алексею было обидно за Федю и он спросил:
— Разве это смешно — потерять рукавицу?
Блеснув стеклами очков, Комптон помолчал, а потом ответил серьезно:
— Смех, Алексей, — это защитная реакция организма на неудобства жизни. Все в нашем мире имеет, как правило, две стороны: трагическую и комическую. — Еще помолчал, а затем продолжил свою мысль: — Человечество делится на оптимистов и пессимистов. По существу, это значит, что все люди делятся на тех, кто понимает юмор, и тех, кто не воспринимает его. Я думаю, это — коренное различие между людьми.
Алексею было любопытно слушать, но он чувствовал какое-то несоответствие в этих рассуждениях. И потому спросил:
— А фашисты? Они как, понимают юмор или нет?
На безбровом лице Комптона промелькнула гримаса.
— Фашисты — это другая категория, — произнес он резко. — Я говорю о людях, а не о фашистах!
Такой он был непонятный, Комптон.
Не часто, но и ему приходилось идти на линию — так случилось, когда Федя поранил себе руку сапожным ножом. Комптон собирался на линию утомительно долго. Он все что-то перекладывал из кармана в карман, что-то привязывал, перевязывал, проверял аппарат, внимательно всматривался в крепление на лыжах. Наконец когда все было проверено, осмотрено и привязано, Комптон натягивал ушанку, поправлял очки и объявлял:
— Таким образом, я пошел!
Федя в одной гимнастерке проводил его на крылечко; а через час после ухода Комптона началась пурга. Встревоженный, Федя, подождав некоторое время, решил пойти ему навстречу. Он уже оделся, взял лыжи, когда возвратился Комптон, весь занесенный снегом, с прихваченной морозом щекой, с негнущимися пальцами на руках. Войдя в дом, остановился у порога, приткнулся к стене и глуховатым голосом произнес:
Федя и Анна Петровна кинулись снимать с него снаряжение, а он лишь кротко щурился и моргал белесыми ресницами, так как снял очки, залепленные снегом. Он не жаловался ни на погоду, ни на то, что ему досталась такая проверка.
Федя к Комптону относился с глубоким уважением, хотя из-за этого уважения ему приходилось нести большую часть всех служебных тягот. Впрочем, Феде эти тяготы были не в тягость. Днем он успевал сделать не только те дела, которые требовала от него служба связиста, но и постоянно помогал Анне Петровне по-хозяйству: расчищал от снега дорожку к дому, носил топливо для печи — охапки чернобыльника, ремонтировал едва ли не всему хуторскому населению обувь. Он и Алексею починил ботинки.
Вообще, с Федей было легко. Алексей нашел в нем настоящего товарища. Но окончательно Федя покорил его тем, что подарил трофейный немецкий ножик. Алеша не знал от радости, как благодарить нового приятеля.
Ножик был маленький, с деревянной ручкой. На лезвии с одной стороны было выбито по-немецки «Золинген», а с другой — какое-то незнакомое слово «Ростфрей». Алексею ножик казался настоящим кинжалом. Он сшил из сыромятной кожи чехол и постоянно носил нож на поясе.
Алексей вернулся из конюшни в сумерках. Не успел он еще поужинать, как открылась дверь и через порог с трудом перевалился старший сын Евдокии, Санька. Он остановился молча у порога.
— Тебе чего, Сань? — спросила мать.
Мальчишка вздохнул глубоко и сказал заученно:
