— Можешь не торопиться с этим. И вообще мне надо побыть одному. Могу сейчас наговорить лишнего. Понял мой тонкий намек?
— Может, у тебя ко мне претензии?
— У меня? — Ирженин открыл один глаз. — Нет у меня никаких претензий. — Потом что-то вспомнил и сказал: — «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою».
— Что это? Цитата? Какую любовь?
Ирженин закрыл глаза.
Росанов попрощался и вышел. Ирженин не шевельнулся.
И тут Росанов вспомнил «видение» — Ирженина в кретинской майке и Машу в матросском костюмчике в проехавшем мимо автомобиле. И направился к Маше.
Она была дома. В комнате дарил беспорядок, который бывает, когда собираешься в дальнюю дорогу.
— Куда едешь? — спросил он.
— В «поле». Месяцев на пять.
— А что такое с господином Иржениным? Неужели он так расстроен из-за того, что его перевели временно на парнокопытную, то есть поршневую, технику?
— Нет, — возразила Маша, — он мне сделал предложение.
— И ты отказала? Так, что ли? — почти выкрикнул он. — Неужели… — он осекся, — из-за м-м-м?..
— Да, из-за м-м-м…
— Ну и дурочка. Поедем к нему. Сейчас же. И ты ему скажешь, что пошутила, и извинишься.
— Так не шутят.
— Одумайся! Такие парни в наше время на дороге не валяются. Подумай о времени, которое меняет нас. Представь себя лет через десять или двадцать.
Маша отвернулась и стала глядеть в окно.
Он схватил ее за руку, потянул на выход. Маша выдернула руку и неожиданно сильно ударила Росанова по щеке. От неожиданности и боли у него даже слезы выступили.
— Ступай прочь! — сказала Маша и, сев на рюкзак, заплакала. — Дурак.
— Здорово ты натренировалась в этот свой теннис. Удар получился что надо, — сказал он, потирая щеку.
Он сел на диван и стал ждать, пока Маша успокоится. Она успокоилась скоро, вытерла глаза кулаками и извинилась. Глядя на нее, он и сам чуть не заплакал.
— Ну а если я возьму да и помру, ты выйдешь за него? — спросил он.
— Да. Если он к тому времени сам не передумает.
— А не наделаешь ли ты глупостей за эти пять месяцев?
— Не знаю. Сейчас ничего не знаю.
— Впрочем, драгоценность можно вытащить и из грязи.
— Иногда мне кажется, что ты просвистал свою жизнь, — сказала Маша.
— Да, я трус.
— Ну да, ты сперва трусишь, а потом, страдая от собственной трусости, совершаешь какие-то непонятные поступки. Ты ведь и авиацию предал…
— И самого себя, и первую любовь.
— Да, пожалуй, ты…
— Конченый человек? Постой-ка! А почему это я авиацию предал? Почему?
— Ты ведь сам говорил, что поддался на уговоры своего инструктора. Ведь ты мог бросить институт и успеть по возрасту попасть в летное училище… Нет, не общество, в котором будто бы нет идеалов, тебя съело, ты сам себя съел. Чего испугался? Почему у тебя нет чувства собственного достоинства? Почему ты слушаешь кого-то, а не самого себя?
— Я и тебя боюсь, — сказал он, — ты для меня слишком высоко. Ты — девушка не по нашим соплям. Такие дела.
— Почему?
— Ты видела портрет моей матери?
Маша покраснела.
— Это чисто случайное сходство, — сказала она, — случайное… И потом, ты это только сейчас придумал. Ты пытаешься оправдаться. Зачем?
— Ты права. Я свою жизнь просвистал. Оттого, что оставил первую любовь свою. Но я постараюсь… постараюсь…
Из автомата он позвонил Ирженину.
— Маша принимает твое предложение, — сказал он. — Она уезжает. Она попросила меня передать тебе свое… ну как это называется?.. Согласие. И протягивает свою лапку и сердце на ладони. Вернется месяца через четыре.
— Почему сама не позвонила?
— Сказала, что стесняется. Ты же знаешь, какая она стеснительная девушка.
— Я тоже улетаю завтра. И тоже надолго. Эх, и наделаю глупостей!
— Обязательно наделай! Но, надеюсь, твой охранительный инстинкт удержит тебя от слишком серьезных глупостей. Я тоже уезжаю завтра. Это мои начальнички покрывают свою несправедливость полярными надбавками. Прощай!
В Самоедской было сыро и грязно. У летной гостиницы стояла железная бочка с водой, обрезанная на три четверти, в бочке — половая щетка на короткой палке — мыть сапоги. По дороге от аэродрома он вымок насквозь и подумал, что уже не страшно напустить воды в туфли при мытье.
Дежурная, глянув на его отглаженные брюки, отметив нездешний вид и появление в одиночку — нелетный экипаж, — и твердое скромное лицо, решила, что он какой-то начальник.
— Не надо, — сказала она, отмахиваясь от удостоверения: она знала — сюда так просто не попадают, и отвела Росанову отдельный номер. Вначале он обрадовался, а потом испугался, что останется на неопределенное время с самим собой.
В номере он вытащил из чемодана сапоги и портянки салатного цвета — из Настькиных пеленок.
Был вечер, идти на самолет и разбираться в причинах «стружки» не имело никакого смысла. Тем более дождь. От дежурной он позвонил своему однокашнику Костенко, который работал здесь после распределения.
