Когда все исчезли в воющем безобразии пурги, Ирженин придержал Росанова и спросил:
— Почему они тебя послушались? Ведь они не обязаны.
— Это секрет, — заулыбался Росанов, — пойду тоже крутить гайки.
Ирженин пошел спать. Прислушиваясь к завыванию ветра, он думал о техниках на «свежем воздухе» и испытывал нечто похожее на угрызения совести.
Утром в комнату, где размещался экипаж Ирженина, вошел Росанов с отмороженными щеками.
— Все готово, — сказал он. — Пойду спать. Если будет окно, разбудите. Сейчас лететь нельзя. Без меня — ни мур-мур. — Он погрозил пальцем. Его слегка покачивало.
В два часа пополудни местного времени Ирженина попросили к телефону и сообщили, между прочим, что на Канин вылетел Ан-2 из Салехарда.
— Автобус к гостинице, — сказал Ирженин.
— Есть!
— Общий подъем! — сказал он, входя в комнату. От его сонливости не осталось и следа. — Разбудите Росанова. Пусть греет мотор и заправляется.
— А погода? А обед? — спросил радист.
— Обед в воздухе.
— Вообще-то, товарищ командир, это авантюра.
— Сейчас малость поутихло. Нам главное только добраться до старта и не заблудиться в пурге. А там гляди себе на ГПК да на авиагоризонт. В воздухе уже не страшно. Там все видно.
Росанов вышел из своего номера в одних трусах и по телефону попросил техников подогреть мотор. Он еще не проснулся окончательно, его глаза были не в фокусе.
— Инженер, — обратился к нему радист, — сознайся, чего это ради ты так лез из кожи? И идешь на нарушение?
— Так я тебе и сказал.
— Нет, не понимаю я тебя.
Росанов, слегка покачиваясь, уставился на радиста.
— Много понимать вредно для селезенки.
Послышалось лязганье гусениц, и появился из-за угла вездеход с зажженными фарами. Комья снега, летящие из-под гусениц, в лучах света казались раскаленными углями, а дым выхлопа, смешанный с паром и снегом, — пламенем.
Вездеход остановился у гостиницы. Шофер открыл дверцу и, стараясь перекричать вой ветра и гул мотора, сообщил:
— Автобус застрял.
— Начинается романтика, — проворчал Ирженин. Потом отбросил брезентовую полость, подбитую снегом, как ватой, и легко перевалил свое крупное тело через борт кузова.
Вездеход взвыл и залязгал гусеницами.
Анализ погоды по трассе и изучение схемы заходов на «аэродром» вряд ли могли бы настроить экипаж на очень веселый лад.
— Авантюра, — сказал радист.
Ирженин не мог не согласиться с ним. Но допустить, чтоб салехардцы пришли на Канин первыми, также не мог.
— Посадка на костры, — напомнил штурман, как бы надеясь, что командир «отобьет» рейс.
— Если не блуданем, — влез радист, намекая на штурманскую службу, склонную к «блужданиям», особенно над океаном, где нет наземных ориентиров.
— Прекратить склоку, — приказал Ирженин.
Когда подъехали к самолету, мотор уже был опробован и загорожен брезентовым щитом, чтоб не выдуло тепло.
Росанов, сидя на плоскости, держался за переднюю кромку крыла, чтоб не сдуло, и загораживал заправочный пистолет полой куртки.
Ирженин двинулся вокруг самолета «по схеме осмотра». Пнул ногой хвостовой лыжонок, пощупал руль высоты, постучал ладонью по стабилизатору, словно не доверяя глазам и желая убедиться в наличии этих частей на ощупь, и пробубнил:
— Хвост на месте, лыжонок на месте.
Он потрогал плоскость. Подойдя к радиатору, поглядел, закрыты ли замки капота, и постучал по капоту. Потом поймал красный длинный флажок на заглушке, похожий на трепещущую в потоке рыбку, и вытер выпачканную руку.
Росанов проверил, как закрыты горловины бензобаков. Потом проверил уровень масла по нырялу.
— Без масла не улетим? — съехидничал Ирженин. — А кстати, где врач?
— Я в кабине, — раздался женский голос из самолета.
Ирженин зашел в кабину и сказал:
— Здравствуйте. В полете садитесь поближе к пилотской кабине — там теплее. А что там стряслось?
— Похоже, самоубийство.
— Так мы на похороны? Тогда есть смысл переждать пургу.
— Он еще жив… А вы меня разве не узнаете?
Врач, молодая, не лишенная приятности женщина, глядела, запрокинув голову, на Ирженина.
— Узнаю. Мы с ваш уже один раз катались.
Женщина смутилась. Ирженин и сам смутился:
— Вот тут садитесь. Вообще-то рейс вряд ли будет слишком уж веселым.
— С вами хоть на край света, — отозвалась женщина, силясь быть ироничной.
Экипаж прошел в кабину. Росанов начал запускать мотор. Когда вывел на малый газ, отшагнул, уступая место командиру. Тот сел, дотронулся до штурвала одним пальцем и спросил:
— Отчего штурвал не нагрел?
Радист заулыбался шуточке командира и начал бодро и даже «весело» читать предстартовую «молитву»:
— Формуляры! Подушка туннеля маслорадиатора! Чехол на ПВД!
Ему отвечали:
— Есть! Снято! Включено! Согласовано!
Закончив «молитву», он громко захлопнул корочки.
— Жизнь прекрасна и удивительна! — сказал Росанов.
