— Может, пойдем в коридор?
Росанов не был ни ловким, ни хитрым малым, но, когда предполагал какие-то козни, весь подбирался.
— Пойдем, — согласился Строгов, слегка мрачнея, — так показалось Росанову.
В коридоре, около урны, залитой водой из соображений пожарной безопасности, они задымили.
— Много работы было вчера, — сказал Строгов, — но у нас не всегда так. Сегодня на ночь, например, будет поменьше.
Он проницательно поглядел на Росанова и начал перечислять номера самолетов, которые уже пришли на Базу, и с какими дефектами. Стал говорить о способах устранения одних дефектов и о невозможности устранения других, так как на складе нет таких-то и таких-то агрегатов — он уже звонил, — агрегаты, правда, имеются на складе второго цеха, только второй может и не дать, но если такому-то подкинуть прокладки под такой-то насос, то он может уступить такой-то клапан, но лучше с ним не связываться. И вообще, лучше не связываться со вторым цехом, хотя все мы — советские люди, запчасти должны быть свои, а он, Строгов, считает, что «семьдесят пять семьсот тридцать два» должна остаться неисправной. Ее надо поставить на прикол. И точка! И пусть начальство чешется, а то вон дожили — отверток-автоматов нет в инструменталке. И вообще, надо душить таких начальников еще в детстве, которые не могут обеспечить техсостав отвертками-автоматами. А то «давай-давай», а в инструменталке нет ни инструмента, ни хрена. И пусть «тридцать вторая» стоит. Правильно, инженер? Все равно Лепесток, он же Петушок, ни черта не соображает в матчасти.
Росанов с трудом успевал следить за ходом этих извилистых рассуждений и думал:
«Ну чего ты лезешь не в свои дела? Но, с другой стороны, нельзя ведь и пресекать так называемой инициативы техсостава, нельзя не поощрять интереса техников к производству. Только тут не интерес, а возможно, вели верить Лепестку, интрига. И… и я не люблю, когда на меня смотрят такими умными и героическими глазами: мне это обидно».
Он солидно молчал, не зная, как расценит Строгов его «солидность», не сочтет ли ее маской глупости. А может, забрасывает шары в провокационных целях?
— Ну что? Правильно, инженер? — Строгов хлопнул Росанова по плечу, полагая, что знания тонкостей аэродромных дел вполне достаточно для панибратского обращения с начальством, и заулыбался своей абсолютно героической улыбкой. Росанов подумал и ответил со вздохом:
— Вот, значит, проходил, а ничего не было…
Строгов насторожился.
— Не было, — продолжал Росанов, — никаких папирос. Ну и купил этих, кубинских. А они какие-то сладковатые. Хотите попробовать?
— Нет, — понял наконец Строгов, о чем речь, — я — «Беломор» — наша марка. Ну а…
— Вы что, строили этот канал, если «ваша марка»? — Росанов решил уйти в пустой разговор и подурачиться.
Строгов хитро подмигнул и погрозил пальцем.
«Еще и уголовничка из себя изображает, — подумал Росанов. — Во артист!»
И он решил поменьше сталкиваться со Строговым, чтоб не обдумывать каждый свой шаг и каждое слово.
Тут появился Петушенко и, стрельнув глазами то на одного, то на другого, сказал:
— Прошу вас, Виктор Гаврилыч, на разбор.
«Тоже Витя», — машинально подумал Росанов.
Техники уже расселись на привычных местах, мойщицы самолетов — «наружные» в грязных комбинезонах и «внутренние» в белых халатах — заняли последний ряд. Разумеется, мойщицам совсем ни к чему было слушать, как разрешаются технические вопросы, но они сидели и слушали с таким видом, что со стороны могло показаться, будто и они что-то смыслят в технике, жительницы окрестных деревень. Глядя на них, вспоминались поля, луга, перелески и тихие радости сельской жизни.
Петушенко прочитал приказы, спросил замечания за прошлую смену — все промолчали — и выдал задание на ночь.
Росанов переписал номера своих самолетов, решив, что Петушенко пусть занимается общими вопросами, а ему дай бог с чисто техническими разобраться. И надо ввести в строй и дать готовность на те самолеты, которые Строгов «решил» поставить на прикол.
После разбора устроили профсоюзное собрание. Председательствовал Строгов: любил, наверное, бывать на точке вида.
Вел он собрание складно, за словом в карман не лез, лицо его дышало истинным вдохновением. Росанов пожалел, что не занимается живописью: вот бы с кого писать портрет народного трибуна.
Все, что Строгов говорил, было правильно и будто бы выражало его внутреннее убеждение. Он громил пьяниц, нарушителей трудовой и технологической дисциплины, «скрытых вредителей» и откровенных бездельников, которые не ищут работы, как голодный хлеба. Особенно досталось пьяницам. Его борьба с пьянством была так страстна, так научно обоснована, что техники, слушая его, от неожиданности как-то вдруг присмирели и словно забыли, что Строгов и сам не дурак выпить, а иногда употребляет и в рабочее время, с морозцу, нисколько не прячась от товарищей и даже от самого Лепестка.
«Молодец! — отметил про себя Росанов. — Умеет болтать».
